А Грушенька ни тому, ни другому; пока еще виляет да обоих дразнит, высматривает, который выгоднее, потому хоть у папаши можно много денег тяпнуть, да ведь зато он не женится, а пожалуй, так под конец ожидовеет и запрет кошель.
В таком случае и Митенька свою цену имеет; денег у него нет, но зато способен жениться.
Да-с, способен жениться! Бросить невесту, несравненную красоту, Катерину Ивановну, богатую, дворянку и полковничью дочь, и жениться на Грушеньке, бывшей содержанке старого купчишки, развратного мужика и городского головы Самсонова.
Из всего сего действительно может столкновение произойти уголовное. А этого брат твой Иван и ждет, тут он и в малине: и Катерину Ивановну приобретет, по которой сохнет, да и шестьдесят ее тысяч приданого тяпнет.
Маленькому-то человечку и голышу, как он, это и весьма прельстительно для начала.
И ведь заметь себе: не только Митю не обидит, но даже по гроб одолжит.
Ведь я наверно знаю, что Митенька сам и вслух, на прошлой неделе еще, кричал в трактире пьяный, с цыганками, что недостоин невесты своей Катеньки, а брат Иван – так вот тот достоин.
А сама Катерина Ивановна уж, конечно, такого обворожителя, как Иван Федорович, под конец не отвергнет; ведь она уж и теперь между двумя ими колеблется.
И чем только этот Иван прельстил вас всех, что вы все пред ним благоговеете?
А он над вами же смеется: в малине, дескать, сижу и на ваш счет лакомствую.
– Почему ты все это знаешь?
Почему так утвердительно говоришь? – резко и нахмурившись спросил вдруг Алеша.
– А почему ты теперь спрашиваешь и моего ответа вперед боишься?
Значит, сам соглашаешься, что я правду сказал.
– Ты Ивана не любишь.
Иван не польстится на деньги.
– Быдто?
А красота Катерины Ивановны?
Не одни же тут деньги, хотя и шестьдесят тысяч вещь прельстительная.
– Иван выше смотрит.
Иван и на тысячи не польстится.
Иван не денег, не спокойствия ищет.
Он мучения, может быть, ищет.
– Это еще что за сон?
Ах вы… дворяне!
– Эх, Миша, душа его бурная.
Ум его в плену.
В нем мысль великая и неразрешенная.
Он из тех, которым не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить.
– Литературное воровство, Алешка.
Ты старца своего перефразировал.
Эк ведь Иван вам загадку задал! – с явною злобой крикнул Ракитин.
Он даже в лице изменился, и губы его перекосились. – Да и загадка-то глупая, отгадывать нечего.
Пошевели мозгами – поймешь.
Статья его смешна и нелепа.
А слышал давеча его глупую теорию: «Нет бессмертия души, так нет и добродетели, значит, все позволено». (А братец-то Митенька, кстати, помнишь, как крикнул:
«Запомню!») Соблазнительная теория подлецам… Я ругаюсь, это глупо… не подлецам, а школьным фанфаронам с «неразрешимою глубиной мыслей».
Хвастунишка, а суть-то вся: «С одной стороны, нельзя не признаться, а с другой – нельзя не сознаться!»
Вся его теория – подлость!
Человечество само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души!
В любви к свободе, к равенству, братству найдет…
Ракитин разгорячился, почти не мог сдержать себя. Но вдруг, как бы вспомнив что-то, остановился.
– Ну довольно, – еще кривее улыбнулся он, чем прежде. – Чего ты смеешься?
Думаешь, что я пошляк?
– Нет, я и не думал думать, что ты пошляк.
Ты умен, но… оставь, это я сдуру усмехнулся.
Я понимаю, что ты можешь разгорячиться, Миша.
По твоему увлечению я догадался, что ты сам неравнодушен к Катерине Ивановне, я, брат, это давно подозревал, а потому и не любишь брата Ивана.
Ты к нему ревнуешь?
– И к ее денежкам тоже ревную?