«Я во всем виновата, я смеялась над тем и другим – и над стариком, и над этим – и их обоих до того довела.
Из-за меня все произошло».
Как-то коснулось дело до Самсонова:
«Какое кому дело, – с каким-то наглым вызовом тотчас же огрызнулась она, – он был мой благодетель, он меня босоногую взял, когда меня родные из избы вышвырнули».
Председатель, впрочем весьма вежливо, напомнил ей, что надо отвечать прямо на вопросы, не вдаваясь в излишние подробности.
Грушенька покраснела, и глаза ее сверкнули.
Пакета с деньгами она не видала, а только слыхала от «злодея», что есть у Федора Павловича какой-то пакет с тремя тысячами.
«Только это все глупости, я смеялась, и ни за что бы туда не пошла…»
– Про кого вы сейчас упомянули как о «злодее»? – осведомился прокурор.
– А про лакея, про Смердякова, что барина своего убил, а вчера повесился.
Конечно, ее мигом спросили: какие же у ней основания для такого решительного обвинения, но оснований не оказалось тоже и у ней никаких.
– Так Дмитрий Федорович мне сам говорил, ему и верьте.
Разлучница его погубила, вот что, всему одна она причиной, вот что, – вся как будто содрогаясь от ненависти, прибавила Грушенька, и злобная нотка зазвенела в ее голосе.
Осведомились, на кого она опять намекает.
– А на барышню, на эту вот Катерину Ивановну.
К себе меня тогда зазвала, шоколатом потчевала, прельстить хотела.
Стыда в ней мало истинного, вот что…
Тут председатель уже строго остановил ее, прося умерить свои выражения.
Но сердце ревнивой женщины уже разгорелось, она готова была полететь хоть в бездну…
– При аресте в селе Мокром, – припоминая, спросил прокурор, – все видели и слышали, как вы, выбежав из другой комнаты, закричали:
«Я во всем виновата, вместе в каторгу пойдем!»
Стало быть, была уже и у вас в ту минуту уверенность, что он отцеубийца?
– Я чувств моих тогдашних не помню, – ответила Грушенька, – все тогда закричали, что он отца убил, я и почувствовала, что это я виновата и что из-за меня он убил.
А как он сказал, что неповинен, я ему тотчас поверила, и теперь верю, и всегда буду верить: не таков человек, чтобы солгал.
Вопросы перешли к Фетюковичу.
Между прочим, я помню, он спросил про Ракитина и про двадцать пять рублей «за то, что привел к вам Алексея Федоровича Карамазова».
– А что ж удивительного, что он деньги взял, – с презрительною злобой усмехнулась Грушенька, – он и все ко мне приходил деньги канючить, рублей по тридцати, бывало, в месяц выберет, все больше на баловство: пить-есть ему было на что и без моего.
– На каком же основании вы были так щедры к господину Ракитину? – подхватил Фетюкович, несмотря на то, что председатель сильно шевелился.
– Да ведь он же мне двоюродный брат.
Моя мать с его матерью родные сестры.
Он только все молил меня никому про то здесь не сказывать, стыдился меня уж очень.
Этот новый факт оказался совершенною неожиданностью для всех, никто про него до сих пор не знал во всем городе, даже в монастыре, даже не знал Митя.
Рассказывали, что Ракитин побагровел от стыда на своем стуле.
Грушенька еще до входа в залу как-то узнала, что он показал против Мити, а потому и озлилась.
Вся давешняя речь господина Ракитина, все благородство ее, все выходки на крепостное право, на гражданское неустройство России – все это уже окончательно на этот раз было похерено и уничтожено в общем мнении.
Фетюкович был доволен: опять Бог на шапку послал.
Вообще же Грушеньку допрашивали не очень долго, да и не могла она, конечно, сообщить ничего особенно нового.
Оставила она в публике весьма неприятное впечатление. Сотни презрительных взглядов устремились на нее, когда она, кончив показание, уселась в зале довольно далеко от Катерины Ивановны.
Все время, пока ее спрашивали, Митя молчал, как бы окаменев, опустив глаза в землю.
Появился свидетелем Иван Федорович.
V
Внезапная катастрофа
Замечу, что его вызвали было еще до Алеши.
Но судебный пристав доложил тогда председателю, что, по внезапному нездоровью или какому-то припадку, свидетель не может явиться сейчас, но только что оправится, то когда угодно готов будет дать свое показание.
Этого, впрочем, как-то никто не слыхал, и узнали уже впоследствии.
Появление его в первую минуту было почти не замечено: главные свидетели, особенно две соперницы, были уже допрошены; любопытство было пока удовлетворено. В публике чувствовалось даже утомление.
Предстояло еще выслушать несколько свидетелей, которые, вероятно, ничего особенного не могли сообщить ввиду всего, что было уже сообщено.
Время же уходило.
Иван Федорович приблизился как-то удивительно медленно, ни на кого не глядя и опустив даже голову, точно о чем-то нахмуренно соображая.
Одет он был безукоризненно, но лицо его, на меня по крайней мере, произвело болезненное впечатление: было в этом лице что-то как бы тронутое землей, что-то похожее на лицо помирающего человека.