Глаза были мутны; он поднял их и медленно обвел ими залу.
Алеша вдруг вскочил было со своего стула и простонал: ах!
Я помню это. Но и это мало кто уловил.
Председатель начал было с того, что он свидетель без присяги, что он может показывать или умолчать, но что, конечно, все показанное должно быть по совести, и т. д., и т. д.
Иван Федорович слушал и мутно глядел на него; но вдруг лицо его стало медленно раздвигаться в улыбку, и только что председатель, с удивлением на него смотревший, кончил говорить, он вдруг рассмеялся.
– Ну и что же еще? – громко спросил он.
Все затихло в зале, что-то как бы почувствовалось.
Председатель забеспокоился.
– Вы… может быть, еще не так здоровы? – проговорил он было, ища глазами судебного пристава.
– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, я достаточно здоров и могу вам кое-что рассказать любопытное, – ответил вдруг совсем спокойно и почтительно Иван Федорович.
– Вы имеете предъявить какое-нибудь особое сообщение? – все еще с недоверчивостью продолжал председатель.
Ивам Федорович потупился, помедлил несколько секунд и, подняв снова голову, ответил как бы заикаясь:
– Нет… не имею.
Не имею ничего особенного.
Ему стали предлагать вопросы.
Он отвечал совсем как-то нехотя, как-то усиленно кратко, с каким-то даже отвращением, все более и более нараставшим, хотя, впрочем, отвечал все-таки толково.
На многое отговорился незнанием.
Про счеты отца с Дмитрием Федоровичем ничего не знал.
«И не занимался этим», – произнес он.
Об угрозах убить отца слышал от подсудимого.
Про деньги в пакете слышал от Смердякова…
– Все одно и то же, – прервал он вдруг с утомленным видом, – я ничего не могу сообщить суду особенного.
– Я вижу, вы нездоровы, и понимаю ваши чувства… – начал было председатель.
Он обратился было к сторонам, к прокурору и защитнику, приглашая их, если найдут нужным, предложить вопросы, как вдруг Иван Федорович изнеможенным голосом попросил:
– Отпустите меня, ваше превосходительство, я чувствую себя очень нездоровым.
И с этим словом, не дожидаясь позволения, вдруг сам повернулся и пошел было из залы.
Но, пройдя шага четыре, остановился, как бы что-то вдруг обдумав, тихо усмехнулся и воротился опять на прежнее место.
– Я, ваше превосходительство, как та крестьянская девка… знаете, как это:
«Захоцу – вскоцу, захоцу – не вскоцу».
За ней ходят с сарафаном али с паневой, что ли, чтоб она вскочила, чтобы завязать и венчать везти, а она говорит:
«Захоцу – вскоцу, захоцу – не вскоцу»… Это в какой-то нашей народности…
– Что вы этим хотите сказать? – строго спросил председатель.
– А вот, – вынул вдруг Иван Федорович пачку денег, – вот деньги… те самые, которые лежали вот в том пакете, – он кивнул на стол с вещественными доказательствами, – и из-за которых убили отца.
Куда положить?
Господин судебный пристав, передайте.
Судебный пристав взял всю пачку и передал председателю.
– Каким образом могли эти деньги очутиться у вас… если это те самые деньги? – в удивлении проговорил председатель.
– Получил от Смердякова, от убийцы, вчера.
Был у него пред тем, как он повесился.
Убил отца он, а не брат.
Он убил, а я его научил убить… Кто не желает смерти отца?..
– Вы в уме или нет? – вырвалось невольно у председателя.
– То-то и есть, что в уме… и в подлом уме, в таком же, как и вы, как и все эти… р-рожи! – обернулся он вдруг на публику. – Убили отца, а притворяются, что испугались, – проскрежетал он с яростным презрением. – Друг пред другом кривляются.
Лгуны!
Все желают смерти отца.
Один гад съедает другую гадину… Не будь отцеубийства – все бы они рассердились и разошлись злые… Зрелищ!
«Хлеба и зрелищ!» Впрочем, ведь и я хорош!
Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа ради! – схватил он вдруг себя за голову.
Судебный пристав тотчас к нему приблизился.
Алеша вдруг вскочил и закричал: