Он обо всем забудет, а какую-нибудь зеленую кровлю, мелькнувшую ему по дороге, или галку на кресте – вот это он запомнит.
Ведь он, зашивая ладонку свою, прятался от домашних, он должен был помнить, как унизительно страдал он от страху с иглой в руках, чтобы к нему не вошли и его не накрыли; как при первом стуке вскакивал и бежал за перегородку (в его квартире есть перегородка)… Но, господа присяжные, для чего я вам это все сообщаю, все эти подробности, мелочи! – воскликнул вдруг Ипполит Кириллович. – А вот именно потому, что подсудимый стоит упорно на всей этой нелепице до самой сей минуты!
Во все эти два месяца, с той самой роковой для него ночи, он ничего не разъяснил, ни одного объяснительного реального обстоятельства к прежним фантастическим показаниям своим не прибавил; все это, дескать, мелочи, а вы верьте на честь!
О, мы рады верить, мы жаждем верить, хотя бы даже на честь!
Что же мы, шакалы, жаждущие крови человеческой?
Дайте, укажите нам хоть один факт в пользу подсудимого, и мы обрадуемся, – но факт осязательный, реальный, а не заключение по выражению лица подсудимого родным его братом или указание на то, что он, бия себя в грудь, непременно должен был на ладонку указывать, да еще в темноте.
Мы обрадуемся новому факту, мы первые откажемся от нашего обвинения, мы поспешим отказаться.
Теперь же вопиет справедливость, и мы настаиваем, мы ни от чего отказаться не можем».
Ипполит Кириллович перешел тут к финалу.
Он был как в лихорадке, он вопиял за пролитую кровь, за кровь отца, убитого сыном «с низкою целью ограбления».
Он твердо указывал на трагическую и вопиющую совокупность фактов.
«И что бы вы ни услышали от знаменитого своим талантом защитника подсудимого, – не удержался Ипполит Кириллович, – какие бы ни раздались здесь красноречивые и трогательные слова, бьющие в вашу чувствительность, все же вспомните, что в эту минуту вы в святилище нашего правосудия.
Вспомните, что вы защитники правды нашей, защитники священной нашей России, ее основ, ее семьи, ее всего святого!
Да, вы здесь представляете Россию в данный момент, и не в одной только этой зале раздастся ваш приговор, а на всю Россию, и вся Россия выслушает вас как защитников и судей своих и будет ободрена или удручена приговором вашим.
Не мучьте же Россию и ее ожидания, роковая тройка наша несется стремглав и, может, к погибели. И давно уже в целой России простирают руки и взывают остановить бешеную, беспардонную скачку.
И если сторонятся пока еще другие народы от скачущей сломя голову тройки, то, может быть, вовсе не от почтения к ней, как хотелось поэту, а просто от ужаса – это заметьте.
От ужаса, а может, и от омерзения к ней, да и то еще хорошо, что сторонятся, а пожалуй, возьмут да и перестанут сторониться, и станут твердою стеной перед стремящимся видением, и сами остановят сумасшедшую скачку нашей разнузданности, в видах спасения себя, просвещения и цивилизации!
Эти тревожные голоса из Европы мы уже слышали. Они раздаваться уже начинают.
Не соблазняйте же их, не копите их все нарастающей ненависти приговором, оправдывающим убийство отца родным сыном!..»
Одним словом, Ипполит Кириллович хоть и очень увлекся, но кончил-таки патетически – и, действительно, впечатление, произведенное им, было чрезвычайное.
Сам он, окончив речь свою, поспешно вышел и, повторяю, почти упал в другой комнате в обморок.
Зала не аплодировала, но серьезные люди были довольны.
Не так довольны были только одни дамы, но все же и им понравилось красноречие, тем более что за последствия они совсем не боялись и ждали всего от Фетюковича: «наконец-то он заговорит и, уж конечно, всех победит!»
Все поглядывали на Митю; всю речь прокурора он просидел молча, сжав руки, стиснув зубы, потупившись.
Изредка только подымал голову и прислушивался. Особенно, когда заговорили о Грушеньке.
Когда прокурор передавал о ней мнение Ракитина, в лице его выразилась презрительная и злобная улыбка, и он довольно слышно проговорил:
«Бернары!»
Когда же Ипполит Кириллович сообщал о том, как он допрашивал и мучил его в Мокром, Митя поднял голову и прислушивался со страшным любопытством.
В одном месте речи как будто хотел даже вскочить и что-то крикнуть, но, однако, осилил себя и только презрительно вскинул плечами.
Про этот финал речи, именно про подвиги прокурора в Мокром, при допросе преступника, потом у нас в обществе говорили и над Ипполитом Кирилловичем подсмеивались:
«Не утерпел, дескать, человек, чтобы не похвастаться своими способностями».
Заседание было прервано, но на очень короткий срок, на четверть часа, много на двадцать минут.
В публике раздавались разговоры и восклицания.
Я иные запомнил:
– Серьезная речь! – нахмуренно заметил господин в одной группе.
– Психологии навертел уж много, – раздался другой голос.
– Да ведь все правда, неотразимая истина!
– Да, это он мастер.
– Итог подвел.
– И нам, и нам тоже итог подвел, – присоединился третий голос, – в начале-то речи, помните, что все такие же, как Федор Павлович?
– И в конце тоже.
Только он это соврал.
– Да и неясности были.
– Увлекся маленько.
– Несправедливо, несправедливо-с.
– Ну нет, все-таки ловко.
Долго ждал человек, а вот и сказал, хе-хе!
– Что-то защитник скажет?
В другой группе:
– А петербургского-то он напрасно сейчас задел: «биющих-то на чувствительность» помните?