Он поведал мне, что сам вместе с Федором Павловичем укладывал деньги в пакет.
Назначение этой суммы, – суммы, которая могла бы составить его карьеру, – было, конечно, ему ненавистно.
К тому же он увидал три тысячи рублей в светленьких радужных кредитках (я об этом нарочно спросил его). О, не показывайте никогда завистливому и самолюбивому человеку больших денег разом, а он в первый раз увидал такую сумму в одной руке.
Впечатление радужной пачки могло болезненно отразиться в его воображении, на первый раз пока безо всяких последствий.
Высокоталантливый обвинитель с необыкновенною тонкостью очертил нам все pro и contra предположения о возможности обвинить Смердякова в убийстве и особенно спрашивал: для чего тому было притворяться в падучей?
Да, но ведь он мог и не притворяться вовсе, припадок мог прийти совсем натурально, но ведь мог же и пройти совсем натурально, и больной мог очнуться. Положим, не вылечиться, но все же когда-нибудь прийти в себя и очнуться, как и бывает в падучей.
Обвинение спрашивает: где момент совершения Смердяковым убийства?
Но указать этот момент чрезвычайно легко.
Он мог очнуться и встать от глубокого сна (ибо он был только во сне: после припадков падучей болезни всегда нападает глубокий сон) именно в то мгновение, когда старик Григорий, схватив за ногу на заборе убегающего подсудимого, завопил на всю окрестность:
«Отцеубивец!»
Крик-то этот необычайный, в тиши и во мраке, и мог разбудить Смердякова, сон которого к тому времени мог быть и не очень крепок: он, естественно, мог уже час тому как начать просыпаться.
Встав с постели, он отправляется почти бессознательно и безо всякого намерения на крик, посмотреть, что такое.
В его голове болезненный чад, соображение еще дремлет, но вот он в саду, подходит к освещенным окнам и слышит страшную весть от барина, который, конечно, ему обрадовался.
Соображение разом загорается в голове его.
От испуганного барина он узнает все подробности. И вот постепенно, в расстроенном и больном мозгу его созидается мысль – страшная, но соблазнительная и неотразимо логическая: убить, взять три тысячи денег и свалить все потом на барчонка: на кого же и подумают теперь, как не на барчонка, кого же могут обвинить, как не барчонка, все улики, он тут был?
Страшная жажда денег, добычи, могла захватить ему дух, вместе с соображением о безнаказанности.
О, эти внезапные и неотразимые порывы так часто приходят при случае и, главное, приходят внезапно таким убийцам, которые еще за минуту не знали, что захотят убить!
И вот Смердяков мог войти к барину и исполнить свой план, чем, каким оружием, – а первым камнем, который он поднял в саду.
Но для чего же, с какою же целью?
А три-то тысячи, ведь это карьера.
О! я не противоречу себе: деньги могли быть и существовать.
И даже, может быть, Смердяков-то один и знал, где их найти, где именно они лежат у барина.
«Ну, а обложка денег, а разорванный на полу пакет?»
Давеча, когда обвинитель, говоря об этом пакете, изложил чрезвычайно тонкое соображение свое о том, что оставить его на полу мог именно вор непривычный, именно такой, как Карамазов, а совсем уже не Смердяков, который бы ни за что не оставил на себя такую улику, – давеча, господа присяжные, я, слушая, вдруг почувствовал, что слышу что-то чрезвычайно знакомое. И представьте себе, именно это самое соображение, эту догадку о том, как бы мог поступить Карамазов с пакетом, я уже слышал ровно за два дня до того от самого Смердякова, мало того, он даже тем поразил меня: мне именно показалось, что он фальшиво наивничает, забегает вперед, навязывает эту мысль мне, чтоб я сам вывел это самое соображение, и мне его как будто подсказывает.
Не подсказал ли он это соображение и следствию? Не навязал ли его и высокоталантливому обвинителю?
Скажут: а старуха, жена Григория?
Ведь она же слышала, как больной подле нее стонал во всю ночь.
Так, слышала, но ведь соображение это чрезвычайно шаткое.
Я знал одну даму, которая горько жаловалась, что ее всю ночь будила на дворе шавка и не давала ей спать.
И однако, бедная собачонка, как известно стало, тявкнула всего только раза два-три во всю ночь.
И это естественно; человек спит и вдруг слышит стон, он просыпается в досаде, что его разбудили, но засыпает мгновенно снова.
Часа через два опять стон, опять просыпается и опять засыпает, наконец, еще раз стон, и опять через два часа, всего в ночь раза три.
Наутро спящий встает и жалуется, что кто-то всю ночь стонал и его беспрерывно будил.
Но непременно так и должно ему показаться; промежутки сна, по два часа каждый, он проспал и не помнит, а запомнил лишь минуты своего пробуждения, вот ему и кажется, что его будили всю ночь.
Но почему, почему, восклицает обвинение, Смердяков не признался в посмертной записке?
«На одно-де хватило совести, а на другое нет».
Но позвольте: совесть – это уже раскаяние, но раскаяния могло и не быть у самоубийцы, а было лишь отчаяние.
Отчаяние и раскаяние – две вещи совершенно различные.
Отчаяние может быть злобное и непримиримое, и самоубийца, накладывая на себя руки, в этот момент мог вдвойне ненавидеть тех, кому всю жизнь завидовал.
Господа присяжные заседатели, поберегитесь судебной ошибки!
Чем, чем неправдоподобно все то, что я вам сейчас представил и изобразил?
Найдите ошибку в моем изложении, найдите невозможность, абсурд?
Но если есть хотя тень возможности, хотя тень правдоподобия в моих предположениях – удержитесь от приговора.
А тут разве тень только?
Клянусь всем священным, я вполне верю в мое, в представленное вам сейчас, толкование об убийстве.
А главное, главное, меня смущает и выводит из себя все та же мысль, что изо всей массы фактов, нагроможденных обвинением на подсудимого, нет ни единого, хоть сколько-нибудь точного и неотразимого, а что гибнет несчастный единственно по совокупности этих фактов.
Да, эта совокупность ужасна; эта кровь, эта с пальцев текущая кровь, белье в крови, эта темная ночь, оглашаемая воплем «отцеубивец!», и кричащий, падающий с проломленною головой, а затем эта масса изречений, показаний, жестов, криков – о, это так влияет, так может подкупить убеждение, но ваше ли, господа присяжные заседатели, ваше ли убеждение подкупить может?
Вспомните, вам дана необъятная власть, власть вязать и решить. Но чем сильнее власть, тем страшнее ее приложение!
Я ни на йоту не отступаю от сказанного мною сейчас, но уж пусть, так и быть, пусть на минуту и я соглашусь с обвинением, что несчастный клиент мой обагрил свои руки в крови отца.
Это только предположение, повторяю, я ни на миг не сомневаюсь в его невинности, но уж так и быть, предположу, что мой подсудимый виновен в отцеубийстве, но выслушайте, однако, мое слово, если бы даже я и допустил такое предположение.