Пусть он обманул отца знаками, пусть он проник к нему – я сказал уже, что ни на одну минуту не верю этой легенде, но пусть, так и быть, предположим ее на одну минуту!
Господа присяжные, клянусь вам всем, что есть свято, будь это не отец ему, а посторонний обидчик, он, пробежав по комнатам и удостоверясь, что этой женщины нет в этом доме, он убежал бы стремглав, не сделав сопернику своему никакого вреда, ударил бы, толкнул его, может быть, но и только, ибо ему было не до того, ему было некогда, ему надо было знать, где она.
Но отец, отец – о, все сделал лишь вид отца, его ненавистника с детства, его врага, его обидчика, а теперь – чудовищного соперника!
Ненавистное чувство охватило его невольно, неудержимо, рассуждать нельзя было: все поднялось в одну минуту!
Это был аффект безумства и помешательства, но и аффект природы, мстящей за свои вечные законы безудержно и бессознательно, как и все в природе.
Но убийца и тут не убил – я утверждаю это, я кричу про это – нет, он лишь махнул пестом в омерзительном негодовании, не желая убить, не зная, что убьет.
Не будь этого рокового песта в руках его, и он бы только избил отца, может быть, но не убил бы его.
Убежав, он не знал, убит ли поверженный им старик.
Такое убийство не есть убийство.
Такое убийство не есть и отцеубийство.
Нет, убийство такого отца не может быть названо отцеубийством.
Такое убийство может быть причтено к отцеубийству лишь по предрассудку!
Но было ли, было ли это убийство в самом деле, взываю я к вам снова и снова из глубины души моей!
Господа присяжные, вот мы осудим его, и он скажет себе: „Эти люди ничего не сделали для судьбы моей, для воспитания, для образования моего, чтобы сделать меня лучшим, чтобы сделать меня человеком.
Эти люди не накормили и не напоили меня, и в темнице нагого не посетили, и вот они же сослали меня в каторгу.
Я сквитался, я ничего им теперь не должен и никому не должен во веки веков.
Они злы, и я буду зол.
Они жестоки, и я буду жесток“.
Вот что он скажет, господа присяжные!
И клянусь: обвинением вашим вы только облегчите его, совесть его облегчите, он будет проклинать пролитую им кровь, а не сожалеть о ней.
Вместе с тем вы погубите в нем возможного еще человека, ибо он останется зол и слеп на всю жизнь.
Но хотите ли вы наказать его страшно, грозно, самым ужасным наказанием, какое только можно вообразить, но с тем чтобы спасти и возродить его душу навеки?
Если так, то подавите его вашим милосердием!
Вы увидите, вы услышите, как вздрогнет и ужаснется душа его: „Мне ли снести эту милость, мне ли столько любви, я ли достоин ее“, – вот что он воскликнет!
О, я знаю, я знаю это сердце, это дикое, но благородное сердце, господа присяжные.
Оно преклонится пред вашим подвигом, оно жаждет великого акта любви, оно загорится и воскреснет навеки.
Есть души, которые в ограниченности своей обвиняют весь свет.
Но подавите эту душу милосердием, окажите ей любовь, и она проклянет свое дело, ибо в ней столько добрых зачатков.
Душа расширится и узрит, как Бог милосерд и как люди прекрасны и справедливы.
Его ужаснет, его подавит раскаяние и бесчисленный долг, предстоящий ему отселе.
И не скажет он тогда: „Я сквитался“, а скажет: „Я виноват пред всеми людьми и всех людей недостойнее“.
В слезах раскаяния и жгучего страдальческого умиления он воскликнет: „Люди лучше, чем я, ибо захотели не погубить, а спасти меня!“ О, вам так легко это сделать, этот акт милосердия, ибо при отсутствии всяких чуть-чуть похожих на правду улик вам слишком тяжело будет произнести: „Да, виновен“.
Лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невинного – слышите ли, слышите ли вы этот величавый голос из прошлого столетия нашей славной истории?
Мне ли, ничтожному, напоминать вам, что русский суд есть не кара только, но и спасение человека погибшего!
Пусть у других народов буква и кара, у нас же дух и смысл, спасение и возрождение погибших.
И если так, если действительно такова Россия и суд ее, то – вперед Россия, и не пугайте, о, не пугайте нас вашими бешеными тройками, от которых омерзительно сторонятся все народы!
Не бешеная тройка, а величавая русская колесница торжественно и спокойно прибудет к цели.
В ваших руках судьба моего клиента, в ваших руках и судьба нашей правды русской.
Вы спасете ее, вы отстоите ее, вы докажете, что есть кому ее соблюсти, что она в хороших руках!»
XIV
Мужички за себя постояли
Так кончил Фетюкович, и разразившийся на этот раз восторг слушателей был неудержим, как буря.
Было уже и немыслимо сдержать его: женщины плакали, плакали и многие из мужчин, даже два сановника пролили слезы.
Председатель покорился и даже помедлил звонить в колокольчик:
«Посягать на такой энтузиазм значило бы посягать на святыню» – как кричали потом у нас дамы.
Сам оратор был искренно растроган.
И вот в такую-то минуту и поднялся еще раз «обменяться возражениями» наш Ипполит Кириллович.
Его завидели с ненавистью:
«Как?
Что это?