Каждый миг стремился исправиться, а жил дикому зверю подобен.
Спасибо прокурору, многое мне обо мне сказал, чего и не знал я, но неправда, что убил отца, ошибся прокурор!
Спасибо и защитнику, плакал, его слушая, но неправда, что я убил отца, и предполагать не надо было!
А докторам не верьте, я в полном уме, только душе моей тяжело.
Коли пощадите, коль отпустите – помолюсь за вас.
Лучшим стану, слово даю, перед Богом его даю.
А коль осудите – сам сломаю над головой моей шпагу, а сломав, поцелую обломки!
Но пощадите, не лишите меня Бога моего, знаю себя: возропщу!
Тяжело душе моей, господа… пощадите!»
Он почти упал на свое место, голос его пресекся, последнюю фразу он едва выговорил.
Затем суд приступил к постановке вопросов и начал спрашивать у сторон заключений.
Но не описываю подробности.
Наконец-то присяжные встали, чтоб удалиться для совещаний.
Председатель был очень утомлен, а потому и сказал им очень слабое напутственное слово:
«Будьте-де беспристрастны, не внушайтесь красноречивыми словами защиты, но, однако же, взвесьте, вспомните, что на вас лежит великая обязанность», и проч., и проч.
Присяжные удалились, и наступил перерыв заседания.
Можно было встать, пройтись, обменяться накопившимися впечатлениями, закусить в буфете.
Было очень поздно, уже около часу пополуночи, но никто не разъезжался. Все были так напряжены и настроены, что было не до покоя.
Все ждали, замирая сердцем, хотя, впрочем, и не все замирали сердцем. Дамы были лишь в истерическом нетерпении, но сердцами были спокойны:
«Оправдание-де неминуемое».
Все они готовились к эффектной минуте общего энтузиазма.
Признаюсь, и в мужской половине залы было чрезвычайно много убежденных в неминуемом оправдании.
Иные радовались, другие же хмурились, а иные так просто повесили носы: не хотелось им оправдания!
Сам Фетюкович был твердо уверен в успехе.
Он был окружен, принимал поздравления, перед ним заискивали.
– Есть, – сказал он в одной группе, как передавали потом, – есть эти невидимые нити, связующие защитника с присяжными.
Они завязываются и предчувствуются еще во время речи.
Я ощутил их, они существуют.
Дело наше, будьте спокойны.
– А вот что-то наши мужички теперь скажут? – проговорил один нахмуренный, толстый и рябой господин, подгородный помещик, подходя к одной группе разговаривавших господ.
– Да ведь не одни мужички.
Там четыре чиновника.
– Да, вот чиновники, – проговорил, подходя, член земской управы.
– А вы Назарьева-то, Прохора Ивановича, знаете, вот этот купец-то с медалью, присяжный-то?
– А что?
– Ума палата.
– Да он все молчит.
– Молчит-то молчит, да ведь тем и лучше.
Не то что петербургскому его учить, сам весь Петербург научит.
Двенадцать человек детей, подумайте!
– Да помилуйте, неужто не оправдают? – кричал в другой группе один из молодых наших чиновников.
– Оправдают наверно, – послышался решительный голос.
– Стыдно, позорно было бы не оправдать! – восклицал чиновник. – Пусть он убил, но ведь отец и отец!
И наконец, он был в таком исступлении… Он действительно мог только махнуть пестом, и тот повалился.
Плохо только, что лакея тут притянули.
Это просто смешной эпизод.
Я бы на месте защитника так прямо и сказал: убил, но не виновен, вот и черт с вами!
– Да он так и сделал, только «черт с вами» не сказал.
– Нет, Михаил Семеныч, почти что сказал, – подхватил третий голосок.
– Помилуйте, господа, ведь оправдали же у нас Великим постом актрису, которая законной жене своего любовника горло перерезала.