Он понимает, как неисчислимо перед вами виновен.
Не прощения вашего хочет:
«Меня нельзя простить», – он сам говорит, а только чтоб вы на пороге показались…
– Вы меня вдруг… – пролепетала Катя, – я все дни предчувствовала, что вы с этим придете… Я так и знала, что он меня позовет!..
Это невозможно!
– Пусть невозможно, но сделайте.
Вспомните, он в первый раз поражен тем, как вас оскорбил, в первый раз в жизни, никогда прежде не постигал этого в такой полноте!
Он говорит: если она откажет прийти, то я «во всю жизнь теперь буду несчастлив». Слышите: каторжный на двадцать лет собирается еще быть счастливым – разве это не жалко?
Подумайте: вы безвинно погибшего посетите, – с вызовом вырвалось у Алеши, – его руки чисты, на них крови нет!
Ради бесчисленного его страдания будущего посетите его теперь!
Придите, проводите во тьму… станьте на пороге, и только… Ведь вы должны, должны это сделать! – заключил Алеша, с неимоверною силой подчеркнув слово «должны».
– Должна, но… не могу, – как бы простонала Катя, – он на меня будет глядеть… я не могу.
– Ваши глаза должны встретиться.
Как вы будете жить всю жизнь, если теперь не решитесь?
– Лучше страдать во всю жизнь.
– Вы должны прийти, вы должны прийти, – опять неумолимо подчеркнул Алеша.
– Но почему сегодня, почему сейчас?..
Я не могу оставить больного…
– На минуту можете, это ведь минута.
Если вы не придете, он к ночи заболеет горячкой.
Не стану я говорить неправду, сжальтесь!
– Надо мной-то сжальтесь, – горько упрекнула Катя и заплакала.
– Стало быть, придете! – твердо проговорил Алеша, увидав ее слезы. – Я пойду скажу ему, что вы сейчас придете.
– Нет, ни за что не говорите! – испуганно вскрикнула Катя. – Я приду, но вы ему вперед не говорите, потому что я приду, но, может быть, не войду… Я еще не знаю…
Голос ее пресекся.
Она дышала трудно.
Алеша встал уходить.
– А если я с кем-нибудь встречусь? – вдруг тихо проговорила она, вся опять побледнев.
– Для того и нужно сейчас, чтоб вы там ни с кем не встретились.
Никого не будет, верно говорю.
Мы будем ждать, – настойчиво заключил он и вышел из комнаты.
II
На минутку ложь стала правдой
Он поспешил в больницу, где теперь лежал Митя.
На второй день после решения суда он заболел нервною лихорадкой и был отправлен в городскую нашу больницу, в арестантское отделение.
Но врач Варвинский по просьбе Алеши и многих других (Хохлаковой, Лизы и проч.) поместил Митю не с арестантами, а отдельно, в той самой каморке, в которой прежде лежал Смердяков.
Правда, в конце коридора стоял часовой, а окно было решетчатое, и Варвинский мог быть спокоен за свою поблажку, не совсем законную, но это был добрый и сострадательный молодой человек.
Он понимал, как тяжело такому, как Митя, прямо вдруг перешагнуть в сообщество убийц и мошенников и что к этому надо сперва привыкнуть.
Посещения же родных и знакомых были разрешены и доктором, и смотрителем, и даже исправником, всё под рукой.
Но в эти дни посетили Митю всего только Алеша да Грушенька.
Порывался уже два раза увидеться с ним Ракитин; но Митя настойчиво просил Варвинского не впускать того.
Алеша застал его сидящим на койке, в больничном халате, немного в жару, с головою, обернутой полотенцем, смоченным водою с уксусом.
Он неопределенным взглядом посмотрел на вошедшего Алешу, но во взгляде все-таки промелькнул как бы какой-то испуг.
Вообще с самого суда он стал страшно задумчив. Иногда по получасу молчал, казалось что-то туго и мучительно обдумывая, забывая присутствующего.
Если же выходил из задумчивости и начинал говорить, то заговаривал всегда как-то внезапно и непременно не о том, что действительно ему надо было сказать.
Иногда с страданием смотрел на брата.
С Грушенькой ему было как будто легче, чем с Алешей.
Правда, он с нею почти и не говорил, но чуть только она входила, все лицо его озарялось радостью.
Алеша сел молча подле него на койке.
В этот раз он тревожно ждал Алешу, но не посмел ничего спросить.