Но ты невинен, и такого креста слишком для тебя много.
Ты хотел мукой возродить в себе другого человека; по-моему, помни только всегда, во всю жизнь и куда бы ты ни убежал, об этом другом человеке – и вот с тебя и довольно.
То, что ты не принял большой крестной муки, послужит только к тому, что ты ощутишь в себе еще больший долг и этим беспрерывным ощущением впредь, во всю жизнь, поможешь своему возрождению, может быть, более, чем если б пошел туда.
Потому что там ты не перенесешь и возропщешь и, может быть, впрямь наконец скажешь:
«Я сквитался».
Адвокат в этом случае правду сказал.
Не всем времена тяжкие, для иных они невозможны… Вот мои мысли, если они так тебе нужны.
Если б за побег твой остались в ответе другие: офицеры, солдаты, то я бы тебе «не позволил» бежать, – улыбнулся Алеша. – Но говорят и уверяют (сам этот этапный Ивану говорил), что большого взыску, при умении, может и не быть и что отделаться можно пустяками.
Конечно, подкупать нечестно даже и в этом случае, но тут уже я судить ни за что не возьмусь, потому, собственно, что если б мне, например, Иван и Катя поручили в этом деле для тебя орудовать, то я, знаю это, пошел бы и подкупил; это я должен тебе всю правду сказать.
А потому я тебе не судья в том, как ты сам поступишь.
Но знай, что и тебя не осужу никогда.
Да и странно, как бы мог я быть в этом деле твоим судьей?
Ну, теперь я, кажется, все рассмотрел.
– Но зато я себя осужу! – воскликнул Митя. – Я убегу, это и без тебя решено было: Митька Карамазов разве может не убежать?
Но зато себя осужу и там буду замаливать грех вовеки!
Ведь этак иезуиты говорят, этак?
Вот как мы теперь с тобой, а?
– Этак, – тихо улыбнулся Алеша.
– Люблю я тебя за то, что ты всегда всю цельную правду скажешь и ничего не утаишь! – радостно смеясь, воскликнул Митя. – Значит, я Алешку моего иезуитом поймал!
Расцеловать тебя всего надо за это, вот что!
Ну, слушай же теперь и остальное, разверну тебе и остальную половину души моей.
Вот что я выдумал и решил: если я и убегу, даже с деньгами и паспортом и даже в Америку, то меня еще ободряет та мысль, что не на радость убегу, не на счастье, а воистину на другую каторгу, не хуже, может быть, этой!
Не хуже, Алексей, воистину говорю, что не хуже!
Я эту Америку, черт ее дери, уже теперь ненавижу.
Пусть Груша будет со мной, но посмотри на нее: ну американка ль она?
Она русская, вся до косточки русская, она по матери родной земле затоскует, и я буду видеть каждый час, что это она для меня тоскует, для меня такой крест взяла, а чем она виновата?
А я-то разве вынесу тамошних смердов, хоть они, может быть, все до одного лучше меня?
Ненавижу я эту Америку уж теперь!
И хоть будь они там все до единого машинисты необъятные какие али что – черт с ними, не мои они люди, не моей души!
Россию люблю, Алексей, русского Бога люблю, хоть я сам и подлец!
Да я там издохну! – воскликнул он вдруг, засверкав глазами.
Голос его задрожал от слез.
– Ну так вот как я решил, Алексей, слушай! – начал он опять, подавив волнение, – с Грушей туда приедем – и там тотчас пахать, работать, с дикими медведями, в уединении, где-нибудь подальше.
Ведь и там же найдется какое-нибудь место подальше!
Там, говорят, есть еще краснокожие, где-то там у них на краю горизонта, ну так вот в тот край, к последним могиканам. Ну и тотчас за грамматику, я и Груша.
Работа и грамматика, и так чтобы года три.
В эти три года аглицкому языку научимся как самые что ни на есть англичане.
И только что выучимся – конец Америке!
Бежим сюда, в Россию, американскими гражданами.
Не беспокойся, сюда в городишко не явимся.
Спрячемся куда-нибудь подальше, на север али на юг.
Я к тому времени изменюсь, она тоже, там, в Америке, мне доктор какую-нибудь бородавку подделает, недаром же они механики. А нет, так я себе один глаз проколю, бороду отпущу в аршин, седую (по России-то поседею) – авось не узнают.
А узнают, пусть ссылают, все равно, значит, не судьба!
Здесь тоже будем где-нибудь в глуши землю пахать, а я всю жизнь американца из себя представлять буду.
Зато помрем на родной земле.
Вот мой план, и сие непреложно.
Одобряешь?
– Одобряю, – сказал Алеша, не желая ему противоречить.
Митя на минуту смолк и вдруг проговорил:
– А как они в суде-то подвели?