Он отца убил или лакей?
Как скажете, так и будет.
Я четыре ночи не спал от этой идеи.
– Убил лакей, а брат невинен, – ответил Алеша.
– И я то же говорю! – прокричал вдруг мальчик Смуров.
– Итак, он погибнет невинною жертвой за правду! – воскликнул Коля. – Хоть он и погиб, но он счастлив!
Я готов ему завидовать!
– Что вы это, как это можно, и зачем? – воскликнул удивленный Алеша.
– О, если б и я мог хоть когда-нибудь принести себя в жертву за правду, – с энтузиазмом проговорил Коля.
– Но не в таком же деле, не с таким же позором, не с таким же ужасом! – сказал Алеша.
– Конечно… я желал бы умереть за все человечество, а что до позора, то все равно: да погибнут наши имена.
Вашего брата я уважаю!
– И я тоже! – вдруг и уже совсем неожиданно выкрикнул из толпы тот самый мальчик, который когда-то объявил, что знает, кто основал Трою, и, крикнув, точно так же, как и тогда, весь покраснел до ушей, как пион.
Алеша вошел в комнату.
В голубом, убранном белым рюшем гробе лежал, сложив ручки и закрыв глазки, Илюша.
Черты исхудалого лица его совсем почти не изменились, и, странно, от трупа почти не было запаху.
Выражение лица было серьезное и как бы задумчивое.
Особенно хороши были руки, сложенные накрест, точно вырезанные из мрамора.
В руки ему вложили цветов, да и весь гроб был уже убран снаружи и снутри цветами, присланными чем свет от Лизы Хохлаковой.
Но прибыли и еще цветы от Катерины Ивановны, и когда Алеша отворил дверь, штабс-капитан с пучком цветов в дрожащих руках своих обсыпал ими снова своего дорогого мальчика.
Он едва взглянул на вошедшего Алешу, да и ни на кого не хотел глядеть, даже на плачущую помешанную жену свою, свою «мамочку», которая все старалась приподняться на свои больные ноги и заглянуть поближе на своего мертвого мальчика.
Ниночку же дети приподняли с ее стулом и придвинули вплоть к гробу.
Она сидела, прижавшись к нему своею головой, и тоже, должно быть, тихо плакала.
Лицо Снегирева имело вид оживленный, но как бы растерянный, а вместе с тем и ожесточенный.
В жестах его, в вырывавшихся словах его было что-то полоумное.
«Батюшка, милый батюшка!» – восклицал он поминутно, смотря на Илюшу.
У него была привычка, еще когда Илюша был в живых, говорить ему ласкаючи: «Батюшка, милый батюшка!»
– Папочка, дай и мне цветочков, возьми из его ручки, вот этот беленький, и дай! – всхлипывая попросила помешанная «мамочка».
Или уж ей так понравилась маленькая беленькая роза, бывшая в руках Илюши, или то, что она из его рук захотела взять цветок на память, но она вся так и заметалась, протягивая за цветком руки.
– Никому не дам, ничего не дам! – жестокосердно воскликнул Снегирев. – Его цветочки, а не твои.
Всё его, ничего твоего!
– Папа, дайте маме цветок! – подняла вдруг свое смоченное слезами лицо Ниночка.
– Ничего не дам, а ей пуще не дам!
Она его не любила.
Она у него тогда пушечку отняла, а он ей по-да-рил, – вдруг в голос прорыдал штабс-капитан при воспоминании о том, как Илюша уступил тогда свою пушечку маме.
Бедная помешанная так и залилась вся тихим плачем, закрыв лицо руками.
Мальчики, видя, наконец, что отец не выпускает гроб от себя, а между тем пора нести, вдруг обступили гроб тесною кучкой и стали его подымать.
– Не хочу в ограде хоронить! – возопил вдруг Снегирев, – у камня похороню, у нашего камушка!
Так Илюша велел.
Не дам нести!
Он и прежде, все три дня говорил, что похоронит у камня; но вступились Алеша, Красоткин, квартирная хозяйка, сестра ее, все мальчики.
– Вишь, что выдумал, у камня поганого хоронить, точно бы удавленника, – строго проговорила старуха хозяйка. – Там в ограде земля со крестом.
Там по нем молиться будут.
Из церкви пение слышно, а дьякон так чисторечиво и словесно читает, что все до него каждый раз долетит, точно бы над могилкой его читали.
Штабс-капитан замахал наконец руками:
«Несите, дескать, куда хотите!»
Дети подняли гроб, но, пронося мимо матери, остановились пред ней на минутку и опустили его, чтоб она могла с Илюшей проститься.
Но увидав вдруг это дорогое личико вблизи, на которое все три дня смотрела лишь с некоторого расстояния, она вдруг вся затряслась и начала истерически дергать над гробом своею седою головой взад и вперед.
– Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, – прокричала ей Ниночка.
Но та, как автомат, все дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь.