Влюбиться можно и ненавидя.
Запомни!
Теперь, пока весело, говорю!
Садись вот здесь за стол, а я подле сбоку, и буду смотреть на тебя, и все говорить.
Ты будешь все молчать, а я буду все говорить, потому что срок пришел.
А впрочем, знаешь, я рассудил, что надо говорить действительно тихо, потому что здесь… здесь… могут открыться самые неожиданные уши.
Все объясню, сказано: продолжение впредь.
Почему рвался к тебе, жаждал сейчас тебя, все эти дни, и сейчас? (Я здесь уже пять дней как бросил якорь.) Все эти дни? Потому что тебе одному все скажу, потому что нужно, потому что ты нужен, потому что завтра лечу с облаков, потому что завтра жизнь кончится и начнется.
Испытывал ты, видал ты во сне, как в яму с горы падают?
Ну, так я теперь не во сне лечу.
И не боюсь, и ты не бойся.
То есть боюсь, но мне сладко.
То есть не сладко, а восторг… Ну да черт, все равно, что бы ни было.
Сильный дух, слабый дух, бабий дух, – что бы ни было!
Восхвалим природу: видишь, солнца сколько, небо-то как чисто, листья все зелены, совсем еще лето, час четвертый пополудни, тишина!
Куда шел?
– Шел к отцу, а сначала хотел зайти к Катерине Ивановне.
– К ней и к отцу!
Ух! Совпадение!
Да ведь я тебя для чего же и звал-то, для чего и желал, для чего алкал и жаждал всеми изгибами души и даже ребрами?
Чтобы послать тебя именно к отцу от меня, а потом и к ней, к Катерине Ивановне, да тем и покончить и с ней, и с отцом.
Послать ангела.
Я мог бы послать всякого, но мне надо было послать ангела.
И вот ты сам к ней и к отцу.
– Неужто ты меня хотел послать? – с болезненным выражением в лице вырвалось у Алеши.
– Стой, ты это знал. И вижу, что ты все сразу понял.
Но молчи, пока молчи.
Не жалей и не плачь!
Дмитрий Федорович встал, задумался и приложил палец ко лбу:
– Она тебя сама позвала, она тебе письмо написала, или что-нибудь, оттого ты к ней и пошел, а то разве бы ты пошел?
– Вот записка, – вынул ее из кармана Алеша.
Митя быстро пробежал ее.
– И ты пошел по задам?
О боги! Благодарю вас, что направили его по задам и он попался ко мне, как золотая рыбка старому дурню рыбаку в сказке.
Слушай, Алеша, слушай, брат.
Теперь я намерен уже все говорить. Ибо хоть кому-нибудь надо же сказать.
Ангелу в небе я уже сказал, но надо сказать и ангелу на земле.
Ты ангел на земле.
Ты выслушаешь, ты рассудишь, и ты простишь… А мне того и надо, чтобы меня кто-нибудь высший простил.
Слушай: если два существа вдруг отрываются от всего земного и летят в необычайное, или по крайней мере один из них, и пред тем, улетая или погибая, приходит к другому и говорит: сделай мне то и то, такое, о чем никогда никого не просят, но о чем можно просить лишь на смертном одре, – то неужели же тот не исполнит… если друг, если брат?
– Я исполню, но скажи, что такое, и скажи поскорей, – сказал Алеша.
– Поскорей… Гм. Не торопись, Алеша: ты торопишься и беспокоишься.
Теперь спешить нечего.
Теперь мир на новую улицу вышел.
Эх, Алеша, жаль, что ты до восторга не додумывался!
А впрочем, что ж я ему говорю?
Это ты-то не додумывался!
Что ж я, балбесина, говорю:
Будь, человек, благороден! Чей это стих?
Алеша решился ждать.