В том и трагедия, что я знаю это наверно.
Что в том, что человек капельку декламирует?
Разве я не декламирую?
А ведь искренен же я, искренен.
Что же касается Ивана, то ведь я же понимаю, с каким проклятием должен он смотреть теперь на природу, да еще при его-то уме!
Кому, чему отдано предпочтение?
Отдано извергу, который и здесь, уже женихом будучи и когда на него все глядели, удержать свои дебоширства не мог, – и это при невесте-то, при невесте-то!
И вот такой, как я, предпочтен, а он отвергается.
Но для чего же?
А для того, что девица из благодарности жизнь и судьбу свою изнасиловать хочет!
Нелепость!
Я Ивану в этом смысле ничего и никогда не говорил, Иван, разумеется, мне тоже об этом никогда ни полслова, ни малейшего намека; но судьба свершится, и достойный станет на место, а недостойный скроется в переулок навеки – в грязный свой переулок, в возлюбленный и свойственный ему переулок, и там, в грязи и вони, погибнет добровольно и с наслаждением.
Заврался я что-то, слова у меня все износились, точно наобум ставлю, но так, как я определил, так тому и быть.
Потону в переулке, а она выйдет за Ивана.
– Брат, постой, – с чрезвычайным беспокойством опять прервал Алеша, – ведь тут все-таки одно дело ты мне до сих пор не разъяснил: ведь ты жених, ведь ты все-таки жених?
Как же ты хочешь порвать, если она, невеста, не хочет?
– Я жених, формальный и благословенный, произошло все в Москве, по моем приезде, с парадом, с образами, и в лучшем виде.
Генеральша благословила и – веришь ли, поздравила даже Катю: ты выбрала, говорит, хорошо, я вижу его насквозь.
И веришь ли, Ивана она невзлюбила и не поздравила.
В Москве же я много и с Катей переговорил, я ей всего себя расписал, благородно, в точности, в искренности.
Все выслушала:
Было милое смущенье, Были нежные слова…
Ну, слова-то были и гордые.
Она вынудила у меня тогда великое обещание исправиться.
Я дал обещание. И вот…
– Что же?
– И вот я тебя кликнул и перетащил сюда сегодня, сегодняшнего числа, – запомни! – с тем чтобы послать тебя, и опять-таки сегодня же, к Катерине Ивановне, и… – Что?
– Сказать ей, что я больше к ней не приду никогда, приказал, дескать, кланяться.
– Да разве это возможно?
– Да я потому-то тебя и посылаю вместо себя, что это невозможно, а то как же я сам-то ей это скажу?
– Да куда же ты пойдешь?
– В переулок.
– Так это к Грушеньке! – горестно воскликнул Алеша, всплеснув руками. – Да неужто же Ракитин в самом деле правду сказал?
А я думал, что ты только так к ней походил и кончил.
– Это жениху-то ходить?
Да разве это возможно, да еще при такой невесте и на глазах у людей?
Ведь честь-то у меня есть небось.
Только что я стал ходить к Грушеньке, так тотчас же и перестал быть женихом и честным человеком, ведь я это понимаю же.
Что ты смотришь?
Я, видишь ли, сперва всего пошел ее бить.
Я узнал и знаю теперь достоверно, что Грушеньке этой был этим штабс-капитаном, отцовским поверенным, вексель на меня передан, чтобы взыскала, чтоб я унялся и кончил.
Испугать хотели.
Я Грушеньку и двинулся бить.
Видал я ее и прежде мельком.
Она не поражает.
Про старика купца знал, который теперь вдобавок и болен, расслаблен лежит, но ей куш все-таки оставит знатный.
Знал тоже, что деньгу нажить любит, наживает, на злые проценты дает, пройдоха, шельма, без жалости.
Пошел я бить ее, да у ней и остался.
Грянула гроза, ударила чума, заразился и заражен доселе, и знаю, что уж все кончено, что ничего другого и никогда не будет.
Цикл времен совершен.