Вот мое дело.
А тогда вдруг как нарочно у меня в кармане, у нищего, очутились три тысячи.
Мы отсюда с ней в Мокрое, это двадцать пять отсюда верст, цыган туда добыл, цыганок, шампанского, всех мужиков там шампанским перепоил, всех баб и девок, двинул тысячами.
Через три дня гол, но сокол.
Ты думал, достиг чего сокол-то?
Даже издали не показала.
Я говорю тебе: изгиб. У Грушеньки, шельмы, есть такой один изгиб тела, он и на ножке у ней отразился, даже в пальчике-мизинчике на левой ножке отозвался.
Видел и целовал, но и только – клянусь!
Говорит: «Хочешь, выйду замуж, ведь ты нищий.
Скажи, что бить не будешь и позволишь все мне делать, что я захочу, тогда, может, и выйду», – смеется. И теперь смеется!
Дмитрий Федорович почти с какою-то яростью поднялся с места, он вдруг стал как пьяный.
Глаза его вдруг налились кровью.
– И ты в самом деле хочешь на ней жениться?
– Коль захочет, так тотчас же, а не захочет, и так останусь; у нее на дворе буду дворником.
Ты… ты, Алеша… – остановился он вдруг пред ним и, схватив его за плечи, стал вдруг с силою трясти его, – да знаешь ли ты, невинный ты мальчик, что все это бред, немыслимый бред, ибо тут трагедия!
Узнай же, Алексей, что я могу быть низким человеком, со страстями низкими и погибшими, но вором, карманным вором, воришкой по передним, Дмитрий Карамазов не может быть никогда.
Ну так узнай же теперь, что я воришка, я вор по карманам и по передним!
Как раз пред тем, как я Грушеньку пошел бить, призывает меня в то самое утро Катерина Ивановна и в ужасном секрете, чтобы покамест никто не знал (для чего, не знаю, видно, так ей было нужно), просит меня съездить в губернский город и там по почте послать три тысячи Агафье Ивановне, в Москву; потому в город, чтобы здесь и не знали.
Вот с этими-то тремя тысячами в кармане я и очутился тогда у Грушеньки, на них и в Мокрое съездили.
Потом я сделал вид, что слетал в город, но расписки почтовой ей не представил, сказал, что послал, расписку принесу, и до сих пор не несу, забыл-с.
Теперь, как ты думаешь, вот ты сегодня пойдешь и ей скажешь:
«Приказали вам кланяться», а она тебе:
«А деньги?»
Ты еще мог бы сказать ей:
«Это низкий сладострастник и с неудержимыми чувствами подлое существо.
Он тогда не послал ваши деньги, а растратил, потому что удержаться не мог, как животное», – но все-таки ты мог бы прибавить:
«Зато он не вор, вот ваши три тысячи, посылает обратно, пошлите сами Агафье Ивановне, а сам велел кланяться».
А теперь вдруг она:
«А где деньги?»
– Митя, ты несчастен, да!
Но все же не столько, сколько ты думаешь, – не убивай себя отчаянием, не убивай!
– А что ты думаешь, застрелюсь, как не достану трех тысяч отдать?
В том-то и дело, что не застрелюсь.
Не в силах теперь, потом, может быть, а теперь я к Грушеньке пойду… Пропадай мое сало!
– А у ней?
– Буду мужем ее, в супруги удостоюсь, а коль придет любовник, выйду в другую комнату.
У ее приятелей буду калоши грязные обчищать, самовар раздувать, на посылках бегать…
– Катерина Ивановна все поймет, – торжественно проговорил вдруг Алеша, – поймет всю глубину во всем этом горе и примирится.
У нее высший ум, потому что нельзя быть несчастнее тебя, она увидит сама.
– Не помирится она со всем, – осклабился Митя. – Тут, брат, есть нечто, с чем нельзя никакой женщине примириться.
А знаешь, что всего лучше сделать?
– Что?
– Три тысячи ей отдать.
– Где же взять-то?
Слушай, у меня есть две тысячи, Иван даст тысячу, вот и три, возьми и отдай.
– А когда они прибудут, твои три тысячи?
Ты еще и несовершеннолетний вдобавок, а надо непременно, непременно, чтобы ты сегодня уже ей откланялся, с деньгами или без денег, потому что я дальше тянуть не могу, дело на такой точке стало.
Завтра уже поздно, поздно.
Я тебя к отцу пошлю.
– К отцу?