– Да, к отцу прежде нее.
У него три тысячи и спроси.
– Да ведь он, Митя, не даст.
– Еще бы дал, знаю, что не даст.
Знаешь ты, Алексей, что значит отчаяние?
– Знаю.
– Слушай: юридически он мне ничего не должен.
Все я у него выбрал, все, я это знаю.
Но ведь нравственно-то должен он мне, так иль не так?
Ведь он с материных двадцати восьми тысяч пошел и сто тысяч нажил.
Пусть он мне даст только три тысячи из двадцати восьми, только три, и душу мою из ада извлечет, и зачтется это ему за многие грехи!
Я же на этих трех тысячах, вот тебе великое слово, покончу, и не услышит он ничего обо мне более вовсе.
В последний раз случай ему даю быть отцом.
Скажи ему, что сам Бог ему этот случай посылает.
– Митя, он ни за что не даст.
– Знаю, что не даст, в совершенстве знаю.
А теперь особенно.
Мало того, я вот что еще знаю: теперь, на днях только, всего только, может быть, вчера, он в первый раз узнал серьезно (подчеркни: серьезно), что Грушенька-то в самом деле, может быть, не шутит и за меня замуж захочет прыгнуть.
Знает он этот характер, знает эту кошку.
Ну так неужто ж он мне вдобавок и деньги даст, чтоб этакому случаю способствовать, тогда как сам он от нее без памяти?
Но и этого еще мало, я еще больше тебе могу привесть: я знаю, что у него уж дней пять как вынуты три тысячи рублей, разменены в сотенные кредитки и упакованы в большой пакет под пятью печатями, а сверху красною тесемочкой накрест перевязаны.
Видишь, как подробно знаю!
На пакете же написано:
«Ангелу моему Грушеньке, коли захочет прийти»; сам нацарапал, в тишине и в тайне, и никто-то не знает, что у него деньги лежат, кроме лакея Смердякова, в честность которого он верит, как в себя самого.
Вот он уж третий аль четвертый день Грушеньку ждет, надеется, что придет за пакетом, дал он ей знать, а та знать дала, что «может-де и приду».
Так ведь если она придет к старику, разве я могу тогда жениться на ней?
Понимаешь теперь, зачем, значит, я здесь на секрете сижу и что именно сторожу?
– Ее?
– Ее.
У этих шлюх, здешних хозяек, нанимает каморку Фома.
Фома из наших мест, наш бывший солдат.
Он у них прислуживает, ночью сторожит, а днем тетеревей ходит стрелять, да тем и живет.
Я у него тут и засел; ни ему, ни хозяйкам секрет не известен, то есть что я здесь сторожу.
– Один Смердяков знает?
– Он один.
Он мне и знать даст, коль та к старику придет.
– Это он тебе про пакет сказал?
– Он.
Величайший секрет.
Даже Иван не знает ни о деньгах, ни о чем.
А старик Ивана в Чермашню посылает на два, на три дня прокатиться: объявился покупщик на рощу срубить ее за восемь тысяч, вот и упрашивает старик Ивана: «помоги, дескать, съезди сам» денька на два, на три, значит.
Это он хочет, чтобы Грушенька без него пришла.
– Стало быть, он и сегодня ждет Грушеньку?
– Нет, сегодня она не придет, есть приметы. Наверно не придет! – крикнул вдруг Митя. – Так и Смердяков полагает.
Отец теперь пьянствует, сидит за столом с братом Иваном.
Сходи, Алексей, спроси у него эти три тысячи…
– Митя, милый, что с тобой! – воскликнул Алеша, вскакивая с места и всматриваясь в исступленного Дмитрия Федоровича.
Одно мгновение он думал, что тот помешался.
– Что ты?
Я не помешан в уме, – пристально и даже как-то торжественно смотря, произнес Дмитрий Федорович. – Небось я тебя посылаю к отцу и знаю, что говорю: я чуду верю.