Даже было во взгляде его что-то высокомерное.
Григорий не выдержал.
«А вот откуда!» – крикнул он и неистово ударил ученика по щеке.
Мальчик вынес пощечину, не возразив ни слова, но забился опять в угол на несколько дней.
Как раз случилось так, что через неделю у него объявилась падучая болезнь в первый раз в жизни, не покидавшая его потом во всю жизнь.
Узнав об этом, Федор Павлович как будто вдруг изменил на мальчика свой взгляд.
Прежде он как-то равнодушно глядел на него, хотя никогда не бранил и, встречая, всегда давал копеечку.
В благодушном настроении иногда посылал со стола мальчишке чего-нибудь сладенького.
Но тут, узнав о болезни, решительно стал о нем заботиться, пригласил доктора, стал было лечить, но оказалось, что вылечить невозможно.
Средним числом припадки приходили по разу в месяц, и в разные сроки.
Припадки тоже бывали разной силы – иные легкие, другие очень жестокие.
Федор Павлович запретил наистрожайше Григорию наказывать мальчишку телесно и стал пускать его к себе наверх.
Учить его чему бы то ни было тоже пока запретил.
Но раз, когда мальчику было уже лет пятнадцать, заметил Федор Павлович, что тот бродит около шкафа с книгами и сквозь стекло читает их названия.
У Федора Павловича водилось книг довольно, томов сотня с лишком, но никто никогда не видал его самого за книгой.
Он тотчас же передал ключ от шкафа Смердякову:
«Ну и читай, будешь библиотекарем, чем по двору шляться, садись да читай.
Вот прочти эту», – и Федор Павлович вынул ему «Вечера на хуторе близ Диканьки».
Малый прочел, но остался недоволен, ни разу не усмехнулся, напротив, кончил нахмурившись.
– Что ж?
Не смешно? – спросил Федор Павлович.
Смердяков молчал.
– Отвечай, дурак.
– Про неправду все написано, – ухмыляясь, прошамкал Смердяков.
– Ну и убирайся к черту, лакейская ты душа.
Стой, вот тебе «Всеобщая история» Смарагдова, тут уж все правда, читай.
Но Смердяков не прочел и десяти страниц из Смарагдова, показалось скучно.
Так и закрылся опять шкаф с книгами.
Вскорости Марфа и Григорий доложили Федору Павловичу, что в Смердякове мало-помалу проявилась вдруг ужасная какая-то брезгливость: сидит за супом, возьмет ложку и ищет-ищет в супе, нагибается, высматривает, почерпнет ложку и подымет на свет.
– Таракан, что ли? – спросит, бывало, Григорий.
– Муха, может, – заметит Марфа.
Чистоплотный юноша никогда не отвечал, но и с хлебом, и с мясом, и со всеми кушаньями оказалось то же самое: подымет, бывало, кусок на вилке на свет, рассматривает точно в микроскоп, долго, бывало, решается и наконец-то решится в рот отправить.
«Вишь, барчонок какой объявился», – бормотал, на него глядя, Григорий.
Федор Павлович, услышав о новом качестве Смердякова, решил немедленно, что быть ему поваром, и отдал его в ученье в Москву.
В ученье он пробыл несколько лет и воротился, сильно переменившись лицом.
Он вдруг как-то необычайно постарел, совсем даже несоразмерно с возрастом сморщился, пожелтел, стал походить на скопца.
Нравственно же воротился почти тем же самым, как и до отъезда в Москву: все так же был нелюдим и ни в чьем обществе не ощущал ни малейшей надобности.
Он и в Москве, как передавали потом, все молчал; сама же Москва его как-то чрезвычайно мало заинтересовала, так что он узнал в ней разве кое-что, на все остальное и внимания не обратил.
Был даже раз в театре, но молча и с неудовольствием воротился.
Зато прибыл к нам из Москвы в хорошем платье, в чистом сюртуке и белье, очень тщательно вычищал сам щеткой свое платье неизменно по два раза в день, а сапоги свои опойковые, щегольские, ужасно любил чистить особенною английскою ваксой так, чтоб они сверкали как зеркало.
Поваром он оказался превосходным.
Федор Павлович положил ему жалованье, и это жалованье Смердяков употреблял чуть не в целости на платье, на помаду, на духи и проч.
Но женский пол он, кажется, так же презирал, как и мужской, держал себя с ним степенно, почти недоступно.
Федор Павлович стал поглядывать на него и с некоторой другой точки зрения.
Дело в том, что припадки его падучей болезни усилились, и в те дни кушанье готовилось уже Марфой Игнатьевной, что было Федору Павловичу вовсе не на руку.
– С чего у тебя припадки-то чаще? – косился он иногда на нового повара, всматриваясь в его лицо. – Хоть бы ты женился на какой-нибудь, хочешь женю?..
Но Смердяков на эти речи только бледнел от досады, но ничего не отвечал.
Федор Павлович отходил, махнув рукой.
Главное, в честности его он был уверен, и это раз навсегда, в том, что он не возьмет ничего и не украдет.
Раз случилось, что Федор Павлович, пьяненький, обронил на собственном дворе в грязи три радужные бумажки, которые только что получил, и хватился их на другой только день: только что бросился искать по карманам, а радужные вдруг уже лежат у него все три на столе.