С тех пор, может быть даже во весь год, и не бывал на кладбище.
Но на Федора Павловича этот маленький эпизод тоже произвел свое действие, и очень оригинальное.
Он вдруг взял тысячу рублей и свез ее в наш монастырь на помин души своей супруги, но не второй, не матери Алеши, не «кликуши», а первой, Аделаиды Ивановны, которая колотила его.
Ввечеру того дня он напился пьян и ругал Алеше монахов.
Сам он был далеко не из религиозных людей; человек никогда, может быть, пятикопеечной свечки не поставил пред образом.
Странные порывы внезапных чувств и внезапных мыслей бывают у этаких субъектов.
Я уже говорил, что он очень обрюзг.
Физиономия его представляла к тому времени что-то резко свидетельствовавшее о характеристике и сущности всей прожитой им жизни.
Кроме длинных и мясистых мешочков под маленькими его глазами, вечно наглыми, подозрительными и насмешливыми, кроме множества глубоких морщинок на его маленьком, но жирненьком личике, к острому подбородку его подвешивался еще большой кадык, мясистый и продолговатый, как кошелек, что придавало ему какой-то отвратительно сладострастный вид. Прибавьте к тому плотоядный, длинный рот, с пухлыми губами, из-под которых виднелись маленькие обломки черных, почти истлевших зубов.
Он брызгался слюной каждый раз, когда начинал говорить.
Впрочем, и сам он любил шутить над своим лицом, хотя, кажется, оставался им доволен.
Особенно указывал он на свой нос, не очень большой, но очень тонкий, с сильно выдающеюся горбиной:
«Настоящий римский, – говорил он, – вместе с кадыком настоящая физиономия древнего римского патриция времен упадка».
Этим он, кажется, гордился.
И вот довольно скоро после обретения могилы матери Алеша вдруг объявил ему, что хочет поступить в монастырь и что монахи готовы допустить его послушником.
Он объяснил при этом, что это чрезвычайное желание его и что испрашивает он у него торжественное позволение как у отца.
Старик уже знал, что старец Зосима, спасавшийся в монастырском ските, произвел на его «тихого мальчика» особенное впечатление.
– Этот старец, конечно, у них самый честный монах, – промолвил он, молчаливо и вдумчиво выслушав Алешу, почти совсем, однако, не удивившись его просьбе. – Гм, так ты вот куда хочешь, мой тихий мальчик! – Он был вполпьяна и вдруг улыбнулся своею длинною, полупьяною, но не лишенною хитрости и пьяного лукавства улыбкою. – Гм, а ведь я так и предчувствовал, что ты чем-нибудь вот этаким кончишь, можешь это себе представить?
Ты именно туда норовил.
Ну что ж, пожалуй, у тебя же есть свои две тысчоночки, вот тебе и приданое, а я тебя, мой ангел, никогда не оставлю, да и теперь внесу за тебя что там следует, если спросят.
Ну, а если не спросят, к чему нам навязываться, не так ли?
Ведь ты денег, что канарейка, тратишь, по два зернышка в недельку… Гм. Знаешь, в одном монастыре есть одна подгородная слободка, и уж всем там известно, что в ней одни только «монастырские жены» живут, так их там называют, штук тридцать жен, я думаю… Я там был, и, знаешь, интересно, в своем роде разумеется, в смысле разнообразия.
Скверно тем только, что русизм ужасный, француженок совсем еще нет, а могли бы быть, средства знатные.
Проведают – приедут.
Ну, а здесь ничего, здесь нет монастырских жен, а монахов штук двести.
Честно.
Постники.
Сознаюсь… Гм. Так ты к монахам хочешь?
А ведь мне тебя жаль, Алеша, воистину, веришь ли, я тебя полюбил… Впрочем, вот и удобный случай: помолишься за нас, грешных, слишком мы уж, сидя здесь, нагрешили.
Я все помышлял о том: кто это за меня когда-нибудь помолится? Есть ли в свете такой человек?
Милый ты мальчик, я ведь на этот счет ужасно как глуп, ты, может быть, не веришь?
Ужасно.
Видишь ли: я об этом, как ни глуп, а все думаю, все думаю, изредка, разумеется, не все же ведь.
Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру.
Ну вот и думаю: крючья?
А откуда они у них?
Из чего?
Железные?
Где же их куют?
Фабрика, что ли, у них какая там есть?
Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок.
А я вот готов поверить в ад только чтобы без потолка; выходит оно как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то есть.
А в сущности ведь не все ли равно: с потолком или без потолка?
Ведь вот вопрос-то проклятый в чем заключается!
Ну, а коли нет потолка, стало быть, нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть, и все побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете?
Il faudrait les inventer,[1 - Их следовало бы выдумать (фр.).] эти крючья, для меня нарочно, для меня одного, потому что если бы ты знал, Алеша, какой я срамник!..
– Да, там нет крючьев, – тихо и серьезно, приглядываясь к отцу, выговорил Алеша.
– Так, так, одни только тени крючьев.
Знаю, знаю.
Это как один француз описывал ад: