– А Бог и бессмертие?
– И Бог, и бессмертие.
В Боге и бессмертие.
– Гм. Вероятнее, что прав Иван.
Господи, подумать только о том, сколько отдал человек веры, сколько всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж тысяч лет!
Кто же это так смеется над человеком?
Иван? В последний раз и решительно: есть Бог или нет?
Я в последний раз!
– И в последний раз нет.
– Кто же смеется над людьми, Иван?
– Черт, должно быть, – усмехнулся Иван Федорович.
– А черт есть?
– Нет, и черта нет.
– Жаль.
Черт возьми, что б я после того сделал с тем, кто первый выдумал Бога!
Повесить его мало на горькой осине.
– Цивилизации бы тогда совсем не было, если бы не выдумали Бога.
– Не было бы?
Это без Бога-то?
– Да.
И коньячку бы не было.
А коньяк все-таки у вас взять придется.
– Постой, постой, постой, милый, еще одну рюмочку.
Я Алешу оскорбил.
Ты не сердишься, Алексей?
Милый Алексейчик ты мой, Алексейчик!
– Нет, не сержусь.
Я ваши мысли знаю.
Сердце у вас лучше головы.
– У меня-то сердце лучше головы?
Господи, да еще кто это говорит?
Иван, любишь ты Алешку?
– Люблю. – Люби. (Федор Павлович сильно хмелел.) Слушай, Алеша, я старцу твоему давеча грубость сделал.
Но я был в волнении.
А ведь в старце этом есть остроумие, как ты думаешь, Иван?
– Пожалуй что и есть.
– Есть, есть, il y a du Piron là-dedans.[12 - тут чувствуется Пирон (фр.).] Это иезуит, русский то есть. Как у благородного существа, в нем это затаенное негодование кипит на то, что надо представляться… святыню на себя натягивать.
– Да ведь он же верует в Бога.
– Ни на грош.
А ты не знал?
Да он всем говорит это сам, то есть не всем, а всем умным людям, которые приезжают.
Губернатору Шульцу он прямо отрезал: credo,[13 - верую (лат.).] да не знаю во что.
– Неужто?
– Именно так.
Но я его уважаю.
Есть в нем что-то мефистофелевское или, лучше, из
«Героя нашего времени»… Арбенин али как там… то есть, видишь, он сладострастник; он до того сладострастник, что я бы и теперь за дочь мою побоялся аль за жену, если бы к нему исповедоваться пошла.
Знаешь, как начнет рассказывать… Третьего года он нас зазвал к себе на чаек, да с ликерцем (барыни ему ликер присылают), да как пустился расписывать старину, так мы животики надорвали… Особенно как он одну расслабленную излечил.
«Если бы ноги не болели, я бы вам, говорит, протанцевал один танец».
А, каков?