Даже вьельфильки, и в тех иногда отыщешь такое, что только диву дашься на прочих дураков, как это ей состариться дали и до сих пор не заметили!
Босоножку и мовешку надо сперва-наперво удивить – вот как надо за нее браться.
А ты не знал?
Удивить ее надо до восхищения, до пронзения, до стыда, что в такую чернявку, как она, такой барин влюбился.
Истинно славно, что всегда есть и будут хамы да баре на свете, всегда тогда будет и такая поломоечка, и всегда ее господин, а ведь того только и надо для счастья жизни!
Постой… слушай, Алешка, я твою мать-покойницу всегда удивлял, только в другом выходило роде.
Никогда, бывало, ее не ласкаю, а вдруг, как минутка-то наступит, – вдруг пред нею так весь и рассыплюсь, на коленях ползаю, ножки целую и доведу ее всегда, всегда, – помню это как вот сейчас, – до этакого маленького такого смешка, рассыпчатого, звонкого, не громкого, нервного, особенного.
У ней только он и был.
Знаю, бывало, что так у ней всегда болезнь начиналась, что завтра же она кликушей выкликать начнет и что смешок этот теперешний, маленький, никакого восторга не означает, ну да ведь хоть и обман, да восторг.
Вот оно что значит свою черточку во всем уметь находить!
Раз Белявский – красавчик один тут был и богач, за ней волочился и ко мне наладил ездить – вдруг у меня же и дай мне пощечину, да при ней.
Так она, этакая овца, – да я думал, она изобьет меня за эту пощечину, ведь как напала:
«Ты, говорит, теперь битый, битый, ты пощечину от него получил!
Ты меня, говорит, ему продавал… Да как он смел тебя ударить при мне!
И не смей ко мне приходить никогда, никогда!
Сейчас беги, вызови его на дуэль…» Так я ее тогда в монастырь для смирения возил, отцы святые ее отчитывали.
Но вот тебе Бог, Алеша, не обижал я никогда мою кликушечку!
Раз только разве один, еще в первый год: молилась уж она тогда очень, особенно богородичные праздники наблюдала и меня тогда от себя в кабинет гнала.
Думаю, дай-ка выбью я из нее эту мистику!
«Видишь, говорю, видишь, вот твой образ, вот он, вот я его сниму.
Смотри же, ты его за чудотворный считаешь, а я вот сейчас на него при тебе плюну, и мне ничего за это не будет!..»
Как она увидела, Господи, думаю: убьет она меня теперь, а она только вскочила, всплеснула руками, потом вдруг закрыла руками лицо, вся затряслась и пала на пол… так и опустилась… Алеша, Алеша! Что с тобой, что с тобой!
Старик вскочил в испуге.
Алеша с самого того времени, как он заговорил о его матери, мало-помалу стал изменяться в лице.
Он покраснел, глаза его загорелись, губы вздрогнули… Пьяный старикашка брызгался слюной и ничего не замечал до той самой минуты, когда с Алешей вдруг произошло нечто очень странное, а именно с ним вдруг повторилось точь-в-точь то же самое, что сейчас только он рассказал про «кликушу».
Алеша вдруг вскочил из-за стола, точь-в-точь как, по рассказу, мать его, всплеснул руками, потом закрыл ими лицо, упал как подкошенный на стул и так и затрясся вдруг весь от истерического припадка внезапных, сотрясающих и неслышных слез.
Необычайное сходство с матерью особенно поразило старика.
– Иван, Иван! скорей ему воды.
Это как она, точь-в-точь как она, как тогда его мать!
Вспрысни его изо рта водой, я так с той делал.
Это он за мать свою, за мать свою… – бормотал он Ивану.
– Да ведь и моя, я думаю, мать его мать была, как вы полагаете? – вдруг с неудержимым гневным презрением прорвался Иван.
Старик вздрогнул от его засверкавшего взгляда.
Но тут случилось нечто очень странное, правда на одну секунду: у старика действительно, кажется, выскочило из ума соображение, что мать Алеши была и матерью Ивана…
– Как так твоя мать? – пробормотал он, не понимая. – Ты за что это?
Ты про какую мать?.. да разве она… Ах, черт!
Да ведь она и твоя!
Ах, черт!
Ну это, брат, затмение как никогда, извини, а я думал, Иван… Хе-хе-хе! – Он остановился.
Длинная, пьяная, полубессмысленная усмешка раздвинула его лицо.
И вот вдруг в это самое мгновение раздался в сенях страшный шум и гром, послышались неистовые крики, дверь распахнулась и в залу влетел Дмитрий Федорович.
Старик бросился к Ивану в испуге:
– Убьет, убьет!
Не давай меня, не давай! – выкрикивал он, вцепившись в полу сюртука Ивана Федоровича.
IX
Сладострастники
Сейчас вслед за Дмитрием Федоровичем вбежали в залу и Григорий со Смердяковым.
Они же в сенях и боролись с ним, не впускали его (вследствие инструкции самого Федора Павловича, данной уже несколько дней назад).
Воспользовавшись тем, что Дмитрий Федорович, ворвавшись в залу, на минуту остановился, чтоб осмотреться, Григорий обежал стол, затворил на обе половинки противоположные входным двери залы, ведшие во внутренние покои, и стал пред затворенною дверью, раздвинув обе руки крестом и готовый защищать вход, так сказать, до последней капли.
Увидав это, Дмитрий не вскрикнул, а даже как бы взвизгнул и бросился на Григория.