Даже слезы засветились в глазах его. – Образок-то, Божией-то матери, вот про который я давеча рассказал, возьми уж себе, унеси с собой.
И в монастырь воротиться позволяю… давеча пошутил, не сердись.
Голова болит, Алеша… Леша, утоли ты мое сердце, будь ангелом, скажи правду!
– Вы все про то: была ли она или не была? – горестно проговорил Алеша.
– Нет, нет, нет, я тебе верю, а вот что: сходи ты к Грушеньке сам аль повидай ее как; расспроси ты ее скорей, как можно скорей, угадай ты сам своим глазом: к кому она хочет, ко мне аль к нему?
Ась?
Что?
Можешь аль не можешь?
– Коль ее увижу, то спрошу, – пробормотал было Алеша в смущении.
– Нет, она тебе не скажет, – перебил старик, – она егоза.
Она тебя целовать начнет и скажет, что за тебя хочет.
Она обманщица, она бесстыдница, нет, тебе нельзя к ней идти, нельзя!
– Да и нехорошо, батюшка, будет, нехорошо совсем.
– Куда он посылал-то тебя давеча, кричал: «Сходи», когда убежал? – К Катерине Ивановне посылал.
– За деньгами?
Денег просить?
– Нет, не за деньгами.
– У него денег нет, нет ни капли.
Слушай, Алеша, я полежу ночь и обдумаю, а ты пока ступай.
Может, и ее встретишь… Только зайди ты ко мне завтра наверно поутру; наверно.
Я тебе завтра одно словечко такое скажу; зайдешь? – Зайду.
– Коль придешь, сделай вид, что сам пришел, навестить пришел.
Никому не говори, что я звал.
Ивану ни слова не говори.
– Хорошо.
– Прощай, ангел, давеча ты за меня заступился, век не забуду.
Я тебе одно словечко завтра скажу… только еще подумать надо…
– А как вы теперь себя чувствуете?
– Завтра же, завтра встану и пойду, совсем здоров, совсем здоров, совсем здоров!..
Проходя по двору, Алеша встретил брата Ивана на скамье у ворот: тот сидел и вписывал что-то в свою записную книжку карандашом.
Алеша передал Ивану, что старик проснулся и в памяти, а его отпустил ночевать в монастырь.
– Алеша, я с большим удовольствием встретился бы с тобой завтра поутру, – привстав, приветливо проговорил Иван – приветливость даже совсем для Алеши неожиданная.
– Я завтра буду у Хохлаковых, – ответил Алеша. – Я у Катерины Ивановны, может, завтра тоже буду, если теперь не застану…
– А теперь все-таки к Катерине Ивановне!
Это «раскланяться-то, раскланяться»? – улыбнулся вдруг Иван.
Алеша смутился.
– Я, кажется, все понял из давешних восклицаний и кой из чего прежнего.
Дмитрий, наверно, просил тебя сходить к ней и передать, что он… ну… ну, одним словом, «откланивается»?
– Брат! Чем весь этот ужас кончится у отца и Дмитрия? – воскликнул Алеша.
– Нельзя наверно угадать.
Ничем, может быть: расплывется дело.
Эта женщина – зверь.
Во всяком случае, старика надо в доме держать, а Дмитрия в дом не пускать.
– Брат, позволь еще спросить: неужели имеет право всякий человек решать, смотря на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин?
– К чему же тут вмешивать решение по достоинству?
Этот вопрос всего чаще решается в сердцах людей совсем не на основании достоинств, а по другим причинам, гораздо более натуральным.
А насчет права, так кто же не имеет права желать?
– Не смерти же другого?
– А хотя бы даже и смерти?
К чему же лгать пред собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить.