Ты это насчет давешних моих слов о том, что «два гада поедят друг друга»?
Позволь и тебя спросить в таком случае: считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа, ну, убить его, а?
– Что ты, Иван!
Никогда и в мыслях этого у меня не было!
Да и Дмитрия я не считаю…
– Спасибо хоть за это, – усмехнулся Иван. – Знай, что я его всегда защищу.
Но в желаниях моих я оставляю за собою в данном случае полный простор.
До свидания завтра.
Не осуждай и не смотри на меня как на злодея, – прибавил он с улыбкою.
Они крепко пожали друг другу руки, как никогда еще прежде.
Алеша почувствовал, что брат сам первый шагнул к нему шаг и что сделал он это для чего-то, непременно с каким-то намерением.
X
Обе вместе
Вышел же Алеша из дома отца в состоянии духа разбитом и подавленном еще больше, чем давеча, когда входил к отцу.
Ум его был тоже как бы раздроблен и разбросан, тогда как сам он вместе с тем чувствовал, что боится соединить разбросанное и снять общую идею со всех мучительных противоречий, пережитых им в этот день.
Что-то граничило почти с отчаянием, чего никогда не бывало в сердце Алеши.
Надо всем стоял, как гора, главный, роковой и неразрешимый вопрос: чем кончится у отца с братом Дмитрием пред этою страшною женщиной?
Теперь уж он сам был свидетелем. Он сам тут присутствовал и видел их друг пред другом.
Впрочем, несчастным, вполне и страшно несчастным, мог оказаться лишь брат Дмитрий: его сторожила несомненная беда.
Оказались тоже и другие люди, до которых все это касалось и, может быть, гораздо более, чем могло казаться Алеше прежде.
Выходило что-то даже загадочное.
Брат Иван сделал к нему шаг, чего так давно желал Алеша, и вот сам он отчего-то чувствует теперь, что его испугал этот шаг сближения.
А те женщины?
Странное дело: давеча он направлялся к Катерине Ивановне в чрезвычайном смущении, теперь же не чувствовал никакого; напротив, спешил к ней сам, словно ожидая найти у ней указания.
А однако, передать ей поручение было видимо теперь тяжелее, чем давеча: дело о трех тысячах было решено окончательно, и брат Дмитрий, почувствовав теперь себя бесчестным и уже безо всякой надежды, конечно, не остановится более и ни пред каким падением.
К тому же еще велел передать Катерине Ивановне и только что происшедшую у отца сцену.
Было уже семь часов и смеркалось, когда Алеша пошел к Катерине Ивановне, занимавшей один очень просторный и удобный дом на Большой улице.
Алеша знал, что она живет с двумя тетками.
Одна из них приходилась, впрочем, теткой лишь сестре Агафье Ивановне; это была та бессловесная особа в доме ее отца, которая ухаживала за нею там вместе с сестрой, когда она приехала к ним туда из института.
Другая же тетка была тонная и важная московская барыня, хотя и из бедных.
Слышно было, что обе они подчинялись во всем Катерине Ивановне и состояли при ней единственно для этикета.
Катерина же Ивановна подчинялась лишь своей благодетельнице, генеральше, оставшейся за болезнию в Москве и к которой она обязана была посылать по два письма с подробными известиями о себе каждую неделю.
Когда Алеша вошел в переднюю и попросил о себе доложить отворившей ему горничной, в зале, очевидно, уже знали о его прибытии (может быть, заметили его из окна), но только Алеша вдруг услышал какой-то шум, послышались чьи-то бегущие женские шаги, шумящие платья: может быть, выбежали две или три женщины.
Алеше показалось странным, что он мог произвести своим прибытием такое волнение.
Его, однако, тотчас же ввели в залу.
Это была большая комната, уставленная элегантною и обильною мебелью, совсем не по-провинциальному.
Было много диванов и кушеток, диванчиков, больших и маленьких столиков; были картины на стенах, вазы и лампы на столах, было много цветов, был даже аквариум у окна.
От сумерек в комнате было несколько темновато.
Алеша разглядел на диване, на котором, очевидно, сейчас сидели, брошенную шелковую мантилью, а на столе пред диваном две недопитые чашки шоколату, бисквиты, хрустальную тарелку с синим изюмом и другую с конфетами. Кого-то угощали.
Алеша догадался, что попал на гостей, и поморщился.
Но в тот же миг поднялась портьера и быстрыми, спешными шагами вошла Катерина Ивановна, с радостною восхищенною улыбкой протягивая обе руки Алеше.
В ту же минуту служанка внесла и поставила на стол две зажженные свечи.
– Слава Богу, наконец-то и вы!
Я одного только вас и молила у Бога весь день!
Садитесь.
Красота Катерины Ивановны еще и прежде поразила Алешу, когда брат Дмитрий, недели три тому назад, привозил его к ней в первый раз представить и познакомить, по собственному чрезвычайному желанию Катерины Ивановны.
Разговор между ними в то свидание, впрочем, не завязался.
Полагая, что Алеша очень сконфузился, Катерина Ивановна как бы щадила его и все время проговорила в тот раз с Дмитрием Федоровичем.
Алеша молчал, но многое очень хорошо разглядел.
Его поразила властность, гордая развязность, самоуверенность надменной девушки.