Нет, он не хочет верить, что я ему самый верный друг, не захотел узнать меня, он смотрит на меня только как на женщину.
Меня всю неделю мучила страшная забота: как бы сделать, чтоб он не постыдился предо мной этой растраты трех тысяч?
То есть пусть стыдится и всех и себя самого, но пусть меня не стыдится.
Ведь Богу он говорит же все, не стыдясь.
Зачем же не знает до сих пор, сколько я могу для него вынести?
Зачем, зачем не знает меня, как он смеет не знать меня после всего, что было?
Я хочу его спасти навеки.
Пусть он забудет меня как свою невесту!
И вот он боится предо мной за честь свою!
Ведь вам же, Алексей Федорович, он не побоялся открыться?
Отчего я до сих пор не заслужила того же?
Последние слова она произнесла в слезах; слезы брызнули из ее глаз.
– Я должен вам сообщить, – произнес тоже дрожащим голосом Алеша, – о том, что сейчас было у него с отцом. – И он рассказал всю сцену, рассказал, что был послан за деньгами, что тот ворвался, избил отца и после того особенно и настоятельно еще раз подтвердил ему, Алеше, идти «кланяться»… – Он пошел к этой женщине… – тихо прибавил Алеша.
– А вы думаете, что я эту женщину не перенесу?
Он думает, что я не перенесу?
Но он на ней не женится, – нервно рассмеялась она вдруг, – разве Карамазов может гореть такою страстью вечно?
Это страсть, а не любовь.
Он не женится, потому что она и не выйдет за него… – опять странно усмехнулась вдруг Катерина Ивановна.
– Он, может быть, женится, – грустно проговорил Алеша, потупив глаза.
– Он не женится, говорю вам!
Эта девушка – это ангел, знаете вы это?
Знаете вы это! – воскликнула вдруг с необыкновенным жаром Катерина Ивановна. – Это самое фантастическое из фантастических созданий!
Я знаю, как она обольстительна, но я знаю, как она и добра, тверда, благородна.
Чего вы смотрите так на меня, Алексей Федорович?
Может быть, удивляетесь моим словам, может быть, не верите мне?
Аграфена Александровна, ангел мой! – крикнула она вдруг кому-то, смотря в другую комнату, – подите к нам, это милый человек, это Алеша, он про наши дела все знает, покажитесь ему!
– А я только и ждала за занавеской, что вы позовете, – произнес нежный, несколько слащавый даже, женский голос.
Поднялась портьера, и… сама Грушенька, смеясь и радуясь, подошла к столу.
В Алеше как будто что передернулось.
Он приковался к ней взглядом, глаз отвести не мог.
Вот она, эта ужасная женщина – «зверь», как полчаса назад вырвалось про нее у брата Ивана.
И однако же, пред ним стояло, казалось бы, самое обыкновенное и простое существо на взгляд, – добрая, милая женщина, положим красивая, но так похожая на всех других красивых, но «обыкновенных» женщин!
Правда, хороша она была очень, очень даже, – русская красота, так многими до страсти любимая.
Это была довольно высокого роста женщина, несколько пониже, однако, Катерины Ивановны (та была уже совсем высокого роста), полная, с мягкими, как бы неслышными даже движениями тела, как бы тоже изнеженными до какой-то особенной слащавой выделки, как и голос ее.
Она подошла не как Катерина Ивановна – мощною бодрою походкой; напротив, неслышно.
Ноги ее на полу совсем не было слышно.
Мягко опустилась она в кресло, мягко прошумев своим пышным черным шелковым платьем и изнеженно кутая свою белую как кипень полную шею и широкие плечи в дорогую черную шерстяную шаль.
Ей было двадцать два года, и лицо ее выражало точь-в-точь этот возраст.
Она была очень бела лицом, с высоким бледно-розовым оттенком румянца.
Очертание лица ее было как бы слишком широко, а нижняя челюсть выходила даже капельку вперед.
Верхняя губа была тонка, а нижняя, несколько выдавшаяся, была вдвое полнее и как бы припухла.
Но чудеснейшие, обильнейшие темно-русые волосы, темные соболиные брови и прелестные серо-голубые глаза с длинными ресницами заставили бы непременно самого равнодушного и рассеянного человека, даже где-нибудь в толпе, на гулянье, в давке, вдруг остановиться пред этим лицом и надолго запомнить его.
Алешу поразило всего более в этом лице его детское, простодушное выражение.
Она глядела как дитя, радовалась чему-то как дитя, она именно подошла к столу, «радуясь» и как бы сейчас чего-то ожидая с самым детским нетерпеливым и доверчивым любопытством.
Взгляд ее веселил душу – Алеша это почувствовал.
Было и еще что-то в ней, о чем он не мог или не сумел бы дать отчет, но что, может быть, и ему сказалось бессознательно, именно опять-таки эта мягкость, нежность движений тела, эта кошачья неслышность этих движений.
И однако ж, это было мощное и обильное тело.
Под шалью сказывались широкие полные плечи, высокая, еще совсем юношеская грудь.
Это тело, может быть, обещало формы Венеры Милосской, хотя непременно и теперь уже в несколько утрированной пропорции, – это предчувствовалось.
Знатоки русской женской красоты могли бы безошибочно предсказать, глядя на Грушеньку, что эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам потеряет гармонию, расплывется, самое лицо обрюзгнет, около глаз и на лбу чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет может быть, – одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая так часто встречается именно у русской женщины.