– Давеча вы говорили… совсем не то… – едва проговорила Катерина Ивановна.
– Ах, давеча!
А ведь я сердцем нежная, глупая.
Ведь подумать только, что он из-за меня перенес!
А вдруг домой приду да и пожалею его – тогда что?
– Я не ожидала…
– Эх, барышня, какая вы предо мной добрая, благородная выходите.
Вот вы теперь, пожалуй, меня, этакую дуру, и разлюбите за мой характер.
Дайте мне вашу милую ручку, ангел-барышня, – нежно попросила она и как бы с благоговением взяла ручку Катерины Ивановны. – Вот я, милая барышня, вашу ручку возьму и так же, как вы мне, поцелую.
Вы мне три раза поцеловали, а мне бы вам надо триста раз за это поцеловать, чтобы сквитаться.
Да так уж и быть, а затем пусть как Бог пошлет; может, я вам полная раба буду и во всем пожелаю вам рабски угодить.
Как Бог положит, пусть так оно и будет безо всяких между собой сговоров и обещаний.
Ручка-то, ручка-то у вас милая, ручка-то!
Барышня вы милая, раскрасавица вы моя невозможная!
Она тихо понесла эту ручку к губам своим, правда, с странною целью: «сквитаться» поцелуями.
Катерина Ивановна не отняла руки: она с робкою надеждой выслушала последнее, хотя тоже очень странно выраженное обещание Грушеньки «рабски» угодить ей; она напряженно смотрела ей в глаза: она видела в этих глазах все то же простодушное, доверчивое выражение, все ту же ясную веселость…
«Она, может быть, слишком наивна!» – промелькнуло надеждой в сердце Катерины Ивановны.
Грушенька меж тем как бы в восхищении от «милой ручки» медленно поднимала ее к губам своим.
Но у самых губ она вдруг ручку задержала на два, на три мгновения, как бы раздумывая о чем-то.
– А знаете что, ангел-барышня, – вдруг протянула она самым уже нежным и слащавейшим голоском, – знаете что, возьму я да вашу ручку и не поцелую. – И она засмеялась маленьким развеселым смешком.
– Как хотите… Что с вами? – вздрогнула вдруг Катерина Ивановна.
– А так и оставайтесь с тем на память, что вы-то у меня ручку целовали, а я у вас нет. – Что-то сверкнуло вдруг в ее глазах.
Она ужасно пристально глядела на Катерину Ивановну.
– Наглая! – проговорила вдруг Катерина Ивановна, как бы вдруг что-то поняв, вся вспыхнула и вскочила с места.
Не спеша поднялась и Грушенька.
– Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне целовали ручку, а я-то у вас совсем нет.
А уж как он будет смеяться!
– Мерзавка, вон!
– Ах как стыдно, барышня, ах как стыдно, это вам даже и непристойно совсем, такие слова, милая барышня.
– Вон, продажная тварь! – завопила Катерина Ивановна.
Всякая черточка дрожала в ее совсем исказившемся лице.
– Ну уж и продажная.
Сами вы девицей к кавалерам за деньгами в сумерки хаживали, свою красоту продавать приносили, ведь я же знаю.
Катерина Ивановна вскрикнула и бросилась было на нее, но ее удержал всею силой Алеша:
– Ни шагу, ни слова!
Не говорите, не отвечайте ничего, она уйдет, сейчас уйдет!
В это мгновение в комнату вбежали на крик обе родственницы Катерины Ивановны, вбежала и горничная.
Все бросились к ней.
– И уйду, – проговорила Грушенька, подхватив с дивана мантилью. – Алеша, милый, проводи-ка меня!
– Уйдите, уйдите поскорей! – сложил пред нею, умоляя, руки Алеша.
– Милый Алешенька, проводи!
Я тебе дорогой хорошенькое-хорошенькое одно словцо скажу!
Я это для тебя, Алешенька, сцену проделала.
Проводи, голубчик, после понравится.
Алеша отвернулся, ломая руки.
Грушенька, звонко смеясь, выбежала из дома.
С Катериной Ивановной сделался припадок.
Она рыдала, спазмы душили ее.
Все около нее суетились.
– Я вас предупреждала, – говорила ей старшая тетка, – я вас удерживала от этого шага… вы слишком пылки… разве можно было решиться на такой шаг!