Но и не надо будить.
Минут на пять просыпался, просил снести братии его благословение, а у братии просил о нем ночных молитв.
Завтра намерен еще раз причаститься.
О тебе вспоминал, Алексей, спрашивал, ушел ли ты, отвечали, что в городе.
«На то я и благословил его; там его место, а пока не здесь», – вот что изрек о тебе.
Любовно о тебе вспоминал, с заботой, смыслишь ли ты, чего удостоился?
Только как же это определил он тебе пока быть срок в миру?
Значит, предвидит нечто в судьбе твоей!
Пойми, Алексей, что если и возвратишься в мир, то как бы на возложенное на тя послушание старцем твоим, а не на суетное легкомыслие и не на мирское веселие…
Отец Паисий вышел.
Что старец отходил, в том не было сомнения для Алеши, хотя мог прожить еще и день и два.
Алеша твердо и горячо решил, что, несмотря на обещание, данное им, видеться с отцом, Хохлаковыми, братом и Катериной Ивановной, – завтра он не выйдет из монастыря совсем и останется при старце своем до самой кончины его.
Сердце его загорелось любовью, и он горько упрекнул себя, что мог на мгновение там, в городе, даже забыть о том, кого оставил в монастыре на одре смерти и кого чтил выше всех на свете.
Он прошел в спаленку старца, стал на колени и поклонился спящему до земли. Тот тихо, недвижимо спал, чуть дыша ровно и почти неприметно. Лицо его было спокойно.
Воротясь в другую комнату, в ту самую, в которой поутру старец принимал гостей, Алеша, почти не раздеваясь и сняв лишь сапоги, улегся на кожаном, жестком и узком диванчике, на котором он и всегда спал, давно уже, каждую ночь, принося лишь подушку.
Тюфяк же, о котором кричал давеча отец его, он уже давно забыл постилать себе.
Он снимал лишь свой подрясник и им накрывался вместо одеяла.
Но перед сном он бросился на колени и долго молился.
В горячей молитве своей он не просил Бога разъяснить ему смущение его, а лишь жаждал радостного умиления, прежнего умиления, всегда посещавшего его душу после хвалы и славы Богу, в которых и состояла обыкновенно вся на сон грядущий молитва его.
Эта радость, посещавшая его, вела за собой легкий и спокойный сон.
Молясь и теперь, он вдруг случайно нащупал в кармане тот розовый маленький пакетик, который передала ему догнавшая его на дороге служанка Катерины Ивановны.
Он смутился, но докончил молитву.
Затем после некоторого колебания вскрыл пакет.
В нем было к нему письмецо, подписанное Lise, – тою самою молоденькою дочерью госпожи Хохлаковой, которая утром так смеялась над ним при старце.
«Алексей Федорович, – писала она, – пишу вам от всех секретно, и от мамаши, и знаю, как это нехорошо.
Но я не могу больше жить, если не скажу вам того, что родилось в моем сердце, а этого никто, кроме нас двоих, не должен до времени знать.
Но как я вам скажу то, что я так хочу вам сказать?
Бумага, говорят, не краснеет, уверяю вас, что это неправда и что краснеет она так же точно, как и я теперь вся.
Милый Алеша, я вас люблю, люблю еще с детства, с Москвы, когда вы были совсем не такой, как теперь, и люблю на всю жизнь.
Я вас избрала сердцем моим, чтобы с вами соединиться, а в старости кончить вместе нашу жизнь.
Конечно, с тем условием, что вы выйдете из монастыря.
Насчет же лет наших мы подождем, сколько приказано законом.
К тому времени я непременно выздоровлю, буду ходить и танцевать.
Об этом не может быть слова.
Видите, как я все обдумала, одного только не могу придумать: что подумаете вы обо мне, когда прочтете?
Я все смеюсь и шалю, я давеча вас рассердила, но уверяю вас, что сейчас, перед тем как взяла перо, я помолилась на образ Богородицы, да и теперь молюсь и чуть не плачу.
Мой секрет у вас в руках; завтра, как придете, не знаю, как и взгляну на вас.
Ах, Алексей Федорович, что, если я опять не удержусь, как дура, и засмеюсь, как давеча, на вас глядя?
Ведь вы меня примете за скверную насмешницу и письму моему не поверите.
А потому умоляю вас, милый, если у вас есть сострадание ко мне, когда вы войдете завтра, то не глядите мне слишком прямо в глаза, потому что я, встретясь с вашими, может быть, непременно вдруг рассмеюсь, а к тому же вы будете в этом длинном платье… Даже теперь я вся холодею, когда об этом подумаю, а потому, как войдете, не смотрите на меня некоторое время совсем, а смотрите на маменьку или на окошко…
Вот я написала вам любовное письмо, Боже мой, что я сделала!
Алеша, не презирайте меня, и если я что сделала очень дурное и вас огорчила, то извините меня.
Теперь тайна моей, погибшей навеки может быть, репутации в ваших руках.
Я сегодня непременно буду плакать.
До свиданья, до ужасного свиданья. Lise.
P. S. Алеша, только вы непременно, непременно, непременно придите! Lise».
Алеша прочел с удивлением, прочел два раза, подумал и вдруг тихо, сладко засмеялся.
Он было вздрогнул, смех этот показался ему греховным.
Но мгновение спустя он опять рассмеялся так же тихо и так же счастливо.
Медленно вложил он письмо в конвертик, перекрестился и лег.