Смятение души его вдруг прошло.
«Господи, помилуй их всех, давешних, сохрани их, несчастных и бурных, и направь.
У тебя пути: ими же веси путями спаси их.
Ты любовь, ты всем пошлешь и радость!» – бормотал, крестясь, засыпая безмятежным сном, Алеша.
Часть вторая
Книга четвертая
Надрывы
I
Отец Ферапонт
Рано утром, еще до света, был пробужден Алеша.
Старец проснулся и почувствовал себя весьма слабым, хотя и пожелал с постели пересесть в кресло.
Он был в полной памяти; лицо же его было хотя и весьма утомленное, но ясное, почти радостное, а взгляд веселый, приветливый, зовущий.
«Может, и не переживу наступившего дня сего», – сказал он Алеше; затем возжелал исповедаться и причаститься немедленно.
Духовником его всегда был отец Паисий.
По совершении обоих таинств началось соборование.
Собрались иеромонахи, келья мало-помалу наполнилась скитниками.
Наступил меж тем день.
Стали приходить и из монастыря.
Когда кончилась служба, старец со всеми возжелал проститься и всех целовал.
По тесноте кельи, приходившие прежде выходили и уступали другим.
Алеша стоял подле старца, который опять пересел в кресло.
Он говорил и учил сколько мог, голос его, хоть и слабый, был еще довольно тверд.
«Столько лет учил вас и, стало быть, столько лет вслух говорил, что как бы и привычку взял говорить, а говоря, вас учить, и до того сие, что молчать мне почти и труднее было бы, чем говорить, отцы и братия милые, даже и теперь при слабости моей», – пошутил он, умиленно взирая на толпившихся около него.
Алеша упомнил потом кое-что из того, что он тогда сказал.
Но хоть и внятно говорил, и хоть и голосом достаточно твердым, но речь его была довольно несвязна.
Говорил он о многом, казалось, хотел бы все сказать, все высказать еще раз, пред смертною минутой, изо всего недосказанного в жизни, и не поучения лишь одного ради, а как бы жаждая поделиться радостью и восторгом своим со всеми и вся, излиться еще раз в жизни сердцем своим…
«Любите друг друга, отцы, – учил старец (сколько запомнил потом Алеша). – Любите народ Божий.
Не святее же мы мирских за то, что сюда пришли и в сих стенах затворились, а, напротив, всякий сюда пришедший, уже тем самым, что пришел сюда, познал про себя, что он хуже всех мирских и всех и вся на земле… И чем долее потом будет жить инок в стенах своих, тем чувствительнее должен и сознавать сие.
Ибо в противном случае незачем ему было и приходить сюда.
Когда же познает, что не только он хуже всех мирских, но и пред всеми людьми за всех и за вся виноват, за все грехи людские, мировые и единоличные, то тогда лишь цель нашего единения достигнется.
Ибо знайте, милые, что каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле.
Сие сознание есть венец пути иноческого, да и всякого на земле человека.
Ибо иноки не иные суть человеки, а лишь только такие, какими и всем на земле людям быть надлежало бы.
Тогда лишь и умилилось бы сердце наше в любовь бесконечную, вселенскую, не знающую насыщения.
Тогда каждый из вас будет в силах весь мир любовию приобрести и слезами своими мировые грехи омыть… Всяк ходи около сердца своего, всяк себе исповедайся неустанно.
Греха своего не бойтесь, даже и сознав его, лишь бы покаяние было, но условий с Богом не делайте.
Паки говорю – не гордитесь.
Не гордитесь пред малыми, не гордитесь и пред великими.
Не ненавидьте и отвергающих вас, позорящих вас, поносящих вас и на вас клевещущих.
Не ненавидьте атеистов, злоучителей, материалистов, даже злых из них, не токмо добрых, ибо и из них много добрых, наипаче в наше время.
Поминайте их на молитве тако: спаси всех, Господи, за кого некому помолиться, спаси и тех, кто не хочет тебе молиться.
И прибавьте тут же: не по гордости моей молю о сем, Господи, ибо и сам мерзок есмь паче всех и вся… Народ Божий любите, не отдавайте стада отбивать пришельцам, ибо если заснете в лени и в брезгливой гордости вашей, а пуще в корыстолюбии, то придут со всех стран и отобьют у вас стадо ваше.
Толкуйте народу Евангелие неустанно… Не лихоимствуйте… Сребра и золота не любите, не держите… Веруйте и знамя держите. Высоко возносите его…»
Старец, впрочем, говорил отрывочнее, чем здесь было изложено и как записал потом Алеша.
Иногда он пресекал говорить совсем, как бы собираясь с силами, задыхался, но был как бы в восторге.
Слушали его с умилением, хотя многие и дивились словам его и видели в них темноту… Потом все эти слова вспомнили.
Когда Алеше случилось на минуту отлучиться из кельи, то он был поражен всеобщим волнением и ожиданием толпившейся в келье и около кельи братии.
Ожидание было между иными почти тревожное, у других торжественное.
Все ожидали чего-то немедленного и великого тотчас по успении старца.
Ожидание это, с одной точки зрения, было почти как бы и легкомысленное, но даже и самые строгие старцы подвергались сему.