Не печалься.
Знай, что не умру без того, чтобы не сказать при тебе последнее мое на земле слово.
Тебе скажу это слово, сынок, тебе и завещаю его.
Тебе, сынок милый, ибо любишь меня.
А теперь пока иди к тем, кому обещал.
Алеша немедленно покорился, хотя и тяжело ему было уходить.
Но обещание слышать последнее слово его на земле и, главное, как бы ему, Алеше, завещанное, потрясло его душу восторгом.
Он заспешил, чтоб, окончив все в городе, поскорей воротиться.
Как раз и отец Паисий молвил ему напутственное слово, произведшее на него весьма сильное и неожиданное впечатление.
Это когда уже они оба вышли из кельи старца.
– Помни, юный, неустанно, – так прямо и безо всякого предисловия начал отец Паисий, – что мирская наука, соединившись в великую силу, разобрала, в последний век особенно, все, что завещано в книгах святых нам небесного, и после жестокого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней святыни решительно ничего.
Но разбирали они по частям, а целое просмотрели, и даже удивления достойно, до какой слепоты.
Тогда как целое стоит пред их же глазами незыблемо, как и прежде, и врата адовы не одолеют его.
Разве не жило оно девятнадцать веков, разве не живет и теперь в движениях единичных душ и в движениях народных масс?
Даже в движениях душ тех же самых, все разрушивших атеистов живет оно, как прежде, незыблемо!
Ибо и отрекшиеся от христианства и бунтующие против него в существе своем сами того же самого Христова облика суть, таковыми же и остались, ибо до сих пор ни мудрость их, ни жар сердца их не в силах были создать иного высшего образа человеку и достоинству его, как образ, указанный древле Христом.
А что было попыток, то выходили одни лишь уродливости.
Запомни сие особенно, юный, ибо в мир назначаешься отходящим старцем твоим.
Может, вспоминая сей день великий, не забудешь и слов моих, ради сердечного тебе напутствия данных, ибо млад еси, а соблазны в мире тяжелые и не твоим силам вынести их.
Ну теперь ступай, сирота.
С этим словом отец Паисий благословил его.
Выходя из монастыря и обдумывая все эти внезапные слова, Алеша вдруг понял, что в этом строгом и суровом доселе к нему монахе он встречает теперь нового неожиданного друга и горячо любящего его нового руководителя, – точно как бы старец Зосима завещал ему его умирая. «А может быть, так оно и впрямь между ними произошло», – подумал вдруг Алеша.
Неожиданное же и ученое рассуждение его, которое он сейчас выслушал, именно это, а не другое какое-нибудь, свидетельствовало лишь о горячности сердца отца Паисия: он уже спешил как можно скорее вооружить юный ум для борьбы с соблазнами и огородить юную душу, ему завещанную, оградой, какой крепче и сам не мог представить себе.
II
У отца
Прежде всего Алеша пошел к отцу.
Подходя, он вспомнил, что отец очень настаивал накануне, чтоб он как-нибудь вошел потихоньку от брата Ивана.
«Почему ж? – подумалось вдруг теперь Алеше. – Если отец хочет что-нибудь мне сказать одному, потихоньку, то зачем же мне входить потихоньку?
Верно, он вчера в волнении хотел что-то другое сказать, да не успел», – решил он.
Тем не менее очень был рад, когда отворившая ему калитку Марфа Игнатьевна (Григорий, оказалось, расхворался и лежал во флигеле) сообщила ему на его вопрос, что Иван Федорович уже два часа как вышел-с.
– А батюшка?
– Встал, кофе кушает, – как-то сухо ответила Марфа Игнатьевна.
Алеша вошел.
Старик сидел один за столом, в туфлях и в старом пальтишке, и просматривал для развлечения, без большого, однако, внимания, какие-то счеты.
Он был совсем один во всем доме (Смердяков тоже ушел за провизией к обеду). Но не счеты его занимали.
Хоть он и встал поутру рано с постели и бодрился, а вид все-таки имел усталый и слабый.
Лоб его, на котором за ночь разрослись огромные багровые подтеки, обвязан был красным платком. Нос тоже за ночь сильно припух, и на нем тоже образовалось несколько хоть и незначительных подтеков пятнами, но решительно придававших всему лицу какой-то особенно злобный и раздраженный вид.
Старик знал про это сам и недружелюбно поглядел на входившего Алешу.
– Кофе холодный, – крикнул он резко, – не потчую.
Я, брат, сам сегодня на одной постной ухе сижу и никого не приглашаю.
Зачем пожаловал?
– Узнать о вашем здоровье, – проговорил Алеша.
– Да.
И, кроме того, я тебе вчера сам велел прийти.
Вздор все это.
Напрасно изволил потревожиться.
Я так, впрочем, и знал, что ты тотчас притащишься…
Он проговорил это с самым неприязненным чувством.
Тем временем встал с места и озабоченно посмотрел в зеркало (может быть, в сороковой раз с утра) на свой нос.
Начал тоже прилаживать покрасивее на лбу свой красный платок.