– Красный-то лучше, а в белом на больницу похоже, – сентенциозно заметил он. – Ну что там у тебя?
Что твой старец?
– Ему очень худо, он, может быть, сегодня умрет, – ответил Алеша, но отец даже и не расслышал, да и вопрос свой тотчас забыл.
– Иван ушел, – сказал он вдруг. – Он у Митьки изо всех сил невесту его отбивает, для того здесь и живет, – прибавил он злобно и, скривив рот, посмотрел на Алешу.
– Неужто ж он вам сам так сказал? – спросил Алеша.
– Да, и давно еще сказал.
Как ты думаешь: недели с три как сказал.
Не зарезать же меня тайком и он приехал сюда?
Для чего-нибудь да приехал же?
– Что вы!
Чего вы это так говорите? – смутился ужасно Алеша.
– Денег он не просит, правда, а все же от меня ни шиша не получит.
Я, милейший Алексей Федорович, как можно дольше на свете намерен прожить, было бы вам это известно, а потому мне каждая копейка нужна, и чем дольше буду жить, тем она будет нужнее, – продолжал он, похаживая по комнате из угла в угол, держа руки по карманам своего широкого, засаленного, из желтой летней коломянки, пальто. – Теперь я пока все-таки мужчина, пятьдесят пять всего, но я хочу и еще лет двадцать на линии мужчины состоять, так ведь состареюсь – поган стану, не пойдут они ко мне тогда доброю волей, ну вот тут-то денежки мне и понадобятся.
Так вот я теперь и подкапливаю все побольше да побольше для одного себя-с, милый сын мой Алексей Федорович, было бы вам известно, потому что я в скверне моей до конца хочу прожить, было бы вам это известно.
В скверне-то слаще: все ее ругают, а все в ней живут, только все тайком, а я открыто.
Вот за простодушие-то это мое на меня все сквернавцы и накинулись.
А в рай твой, Алексей Федорович, я не хочу, это было бы тебе известно, да порядочному человеку оно даже в рай-то твой и неприлично, если даже там и есть он.
По-моему, заснул и не проснулся, и нет ничего, поминайте меня, коли хотите, а не хотите, так и черт вас дери.
Вот моя философия.
Вчера Иван здесь хорошо говорил, хоть и были мы все пьяны.
Иван хвастун, да и никакой у него такой учености нет… да и особенного образования тоже нет никакого, молчит да усмехается на тебя молча, – вот на чем только и выезжает.
Алеша его слушал и молчал.
– Зачем он не говорит со мной?
А и говорит, так ломается; подлец твой Иван!
А на Грушке сейчас женюсь, только захочу.
Потому что с деньгами стоит только захотеть-с, Алексей Федорович, все и будет.
Вот Иван-то этого самого и боится и сторожит меня, чтоб я не женился, а для того наталкивает Митьку, чтобы тот на Грушке женился: таким образом хочет и меня от Грушки уберечь (будто бы я ему денег оставлю, если на Грушке не женюсь!), а с другой стороны, если Митька на Грушке женится, так Иван его невесту богатую себе возьмет, вот у него расчет какой!
Подлец твой Иван!
– Как вы раздражительны.
Это вы со вчерашнего; пошли бы вы да легли, – сказал Алеша.
– Вот ты говоришь это, – вдруг заметил старик, точно это ему в первый раз только в голову вошло, – говоришь, а я на тебя не сержусь, а на Ивана, если б он мне это самое сказал, я бы рассердился.
С тобой только одним бывали у меня добренькие минутки, а то я ведь злой человек.
– Не злой вы человек, а исковерканный, – улыбнулся Алеша.
– Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь еще не знаю, как решу.
Конечно, в теперешнее модное время принято отцов да матерей за предрассудок считать, но ведь по законам-то, кажется, и в наше время не позволено стариков отцов за волосы таскать, да по роже каблуками на полу бить, в их собственном доме, да похваляться прийти и совсем убить – все при свидетелях-с.
Я бы, если бы захотел, скрючил его и мог бы за вчерашнее сейчас засадить.
– Так вы не хотите жаловаться, нет?
– Иван отговорил.
Я бы наплевал на Ивана, да я сам одну штуку знаю…
И, нагнувшись к Алеше, он продолжал конфиденциальным полушепотом:
– Засади я его, подлеца, она услышит, что я его засадил, и тотчас к нему побежит.
А услышит если сегодня, что тот меня до полусмерти, слабого старика, избил, так, пожалуй, бросит его, да ко мне придет навестить… Вот ведь мы какими характерами одарены – только чтобы насупротив делать.
Я ее насквозь знаю!
А что, коньячку не выпьешь?
Возьми-ка кофейку холодненького, да я тебе и прилью четверть рюмочки, хорошо это, брат, для вкуса.
– Нет, не надо, благодарю.
Вот этот хлебец возьму с собой, коли дадите, – сказал Алеша и, взяв трехкопеечную французскую булку, положил ее в карман подрясника. – А коньяку и вам бы не пить, – опасливо посоветовал он, вглядываясь в лицо старика.
– Правда твоя, раздражает, а спокою не дает.
А ведь только одну рюмочку… Я ведь из шкапика…
Он отворил ключом «шкапик», налил рюмочку, выпил, потом шкапик запер и ключ опять в карман положил.