Они расходились по домам из класса со своими ранчиками за плечами, другие с кожаными мешочками на ремнях через плечо, одни в курточках, другие в пальтишках, а иные и в высоких сапогах со складками на голенищах, в каких особенно любят щеголять маленькие детки, которых балуют зажиточные отцы.
Вся группа оживленно о чем-то толковала, по-видимому совещалась.
Алеша никогда не мог безучастно проходить мимо ребяток, в Москве тоже это бывало с ним, и хоть он больше всего любил трехлетних детей или около того, но и школьники лет десяти, одиннадцати ему очень нравились.
А потому как ни озабочен он был теперь, но ему вдруг захотелось свернуть к ним и вступить в разговор.
Подходя, он вглядывался в их румяные, оживленные личики и вдруг увидал, что у всех мальчиков было в руках по камню, у других так по два.
За канавкой же, примерно шагах в тридцати от группы, стоял у забора и еще мальчик, тоже школьник, тоже с мешочком на боку, по росту лет десяти, не больше, или даже меньше того, – бледненький, болезненный и со сверкавшими черными глазками.
Он внимательно и пытливо наблюдал группу шести школьников, очевидно его же товарищей, с ним же вышедших сейчас из школы, но с которыми он, видимо, был во вражде.
Алеша подошел и, обратясь к одному курчавому, белокурому, румяному мальчику в черной курточке, заметил, оглядев его:
– Когда я носил вот такой, как у вас, мешочек, так у нас носили на левом боку, чтобы правою рукой тотчас достать; а у вас ваш мешок на правом боку, вам неловко доставать.
Алеша безо всякой предумышленной хитрости начал прямо с этого делового замечания, а между тем взрослому и нельзя начинать иначе, если надо войти прямо в доверенность ребенка и особенно целой группы детей.
Надо именно начинать серьезно и деловито и так, чтобы было совсем на равной ноге; Алеша понимал это инстинктом.
– Да он левша, – ответил тотчас же другой мальчик, молодцеватый и здоровый, лет одиннадцати.
Все остальные пять мальчиков уперлись глазами в Алешу.
– Он и камни левшой бросает, – заметил третий мальчик.
В это мгновение в группу как раз влетел камень, задел слегка мальчика-левшу, но пролетел мимо, хотя пущен был ловко и энергически. Пустил же его мальчик за канавкой.
– Лупи его, сажай в него, Смуров! – закричали все.
Но Смуров (левша) и без того не заставил ждать себя и тотчас отплатил: он бросил камнем в мальчика за канавкой, но неудачно: камень ударился в землю.
Мальчик за канавкой тотчас же пустил еще в группу камень, на этот раз прямо в Алешу, и довольно больно ударил его в плечо. У мальчишки за канавкой весь карман был полон заготовленными камнями. Это видно было за тридцать шагов по отдувшимся карманам его пальтишка.
– Это он в вас, в вас, он нарочно в вас метил.
Ведь вы Карамазов, Карамазов? – закричали хохоча мальчики. – Ну, все разом в него, пали! И шесть камней разом вылетели из группы.
Один угодил мальчику в голову, и тот упал, но мигом вскочил и с остервенением начал отвечать в группу камнями.
С обеих сторон началась непрерывная перестрелка, у многих в группе тоже оказались в кармане заготовленные камни.
– Что вы это!
Не стыдно ли, господа!
Шестеро на одного, да вы убьете его! – закричал Алеша.
Он выскочил и стал навстречу летящим камням, чтобы загородить собою мальчика за канавкой.
Трое или четверо на минутку унялись.
– Он сам первый начал! – закричал мальчик в красной рубашке раздраженным детским голоском, – он подлец, он давеча в классе Красоткина перочинным ножиком пырнул, кровь потекла.
Красоткин только фискалить не хотел, а этого надо избить…
– Да за что?
Вы, верно, сами его дразните?
– А вот он опять вам камень в спину прислал. Он вас знает, – закричали дети. – Это он в вас теперь кидает, а не в нас.
Ну все, опять в него, не промахивайся, Смуров! И опять началась перестрелка, на этот раз очень злая.
Мальчику за канавкой ударило камнем в грудь; он вскрикнул, заплакал и побежал вверх в гору, на Михайловскую улицу.
В группе загалдели:
«Ага, струсил, бежал, мочалка!»
– Вы еще не знаете, Карамазов, какой он подлый, его убить мало, – повторил мальчик в курточке, с горящими глазенками, старше всех по-видимому.
– А какой он? – спросил Алеша. – Фискал, что ли?
Мальчики переглянулись как будто с усмешкой.
– Вы туда же идете, в Михайловскую? – продолжал тот же мальчик. – Так вот догоните-ка его… Вон видите, он остановился опять, ждет и на вас глядит.
– На вас глядит, на вас глядит! – подхватили мальчики.
– Так вот и спросите его, любит ли он банную мочалку, растрепанную.
Слышите, так и спросите.
Раздался общий хохот.
Алеша смотрел на них, а они на него.
– Не ходите, он вас зашибет, – закричал предупредительно Смуров.
– Господа, я его спрашивать о мочалке не буду, потому что вы, верно, его этим как-нибудь дразните, но я узнаю от него, за что вы его так ненавидите…
– Узнайте-ка, узнайте-ка, – засмеялись мальчики.
Алеша перешел мостик и пошел в горку мимо забора прямо к опальному мальчику.
– Смотрите, – кричали ему вслед предупредительно, – он вас не побоится, он вдруг пырнет, исподтишка… как Красоткина.