Где это вы, как это вы?
Прежде всего воды, воды!
Надо рану промыть, просто опустить в холодную воду, чтобы боль перестала, и держать, все держать… Скорей, скорей воды, мама, в полоскательную чашку.
Да скорее же, – нервно закончила она.
Она была в совершенном испуге; рана Алеши страшно поразила ее.
– Не послать ли за Герценштубе? – воскликнула было госпожа Хохлакова.
– Мама, вы меня убьете.
Ваш Герценштубе приедет и скажет, что не может понять!
Воды, воды!
Мама, ради Бога, сходите сами, поторопите Юлию, которая где-то там завязла и никогда не может скоро прийти!
Да скорее же, мама, иначе я умру…
– Да это ж пустяки! – воскликнул Алеша, испугавшись их испуга.
Юлия прибежала с водой. Алеша опустил в воду палец.
– Мама, ради Бога, принесите корпию; корпию и этой едкой мутной воды для порезов, ну как ее зовут!
У нас есть, есть, есть… Мама, вы сами знаете, где стклянка, в спальне вашей в шкапике направо, там большая стклянка и корпия…
– Сейчас принесу всё, Lise, только не кричи и не беспокойся.
Видишь, как твердо Алексей Федорович переносит свое несчастие.
И где это вы так ужасно могли поранить себя, Алексей Федорович?
Госпожа Хохлакова поспешно вышла.
Lise того только и ждала.
– Прежде всего отвечайте на вопрос, – быстро заговорила она Алеше, – где это вы так себя изволили поранить?
А потом уж я с вами буду говорить совсем о другом.
Ну!
Алеша, инстинктом чувствуя, что для нее время до возвращения мамаши дорого, – поспешно, много выпустив и сократив, но, однако, точно и ясно, передал ей о загадочной встрече своей со школьниками.
Выслушав его, Lise всплеснула руками:
– Ну можно ли, можно ли вам, да еще в этом платье, связываться с мальчишками! – гневно вскричала она, как будто даже имея какое-то право над ним, – да вы сами после того мальчик, самый маленький мальчик, какой только может быть!
Однако вы непременно разузнайте мне как-нибудь про этого скверного мальчишку и мне все расскажите, потому что тут какой-то секрет.
Теперь второе, но прежде вопрос: можете ли вы, Алексей Федорович, несмотря на страдание от боли, говорить о совершенных пустяках, но говорить рассудительно?
– Совершенно могу, да и боли я такой уже теперь не чувствую.
– Это оттого, что ваш палец в воде.
Ее нужно сейчас же переменить, потому что она мигом нагреется.
Юлия, мигом принеси кусок льду из погреба и новую полоскательную чашку с водой.
Ну, теперь она ушла, я о деле: мигом, милый Алексей Федорович, извольте отдать мне мое письмо, которое я вам прислала вчера, – мигом, потому что сейчас может прийти маменька, а я не хочу…
– Со мной нет письма.
– Неправда, оно с вами.
Я так и знала, что вы так ответите.
Оно у вас в этом кармане.
Я так раскаивалась в этой глупой шутке всю ночь.
Воротите же письмо сейчас, отдайте!
– Оно там осталось.
– Но вы не можете же меня считать за девочку, за маленькую-маленькую девочку, после моего письма с такою глупою шуткой!
Я прошу у вас прощения за глупую шутку, но письмо вы непременно мне принесите, если уж его нет у вас в самом деле, – сегодня же принесите, непременно, непременно!
– Сегодня никак нельзя, потому что я уйду в монастырь и не приду к вам дня два, три, четыре может быть, потому что старец Зосима…
– Четыре дня, экой вздор!
Послушайте, вы очень надо мной смеялись?
– Я ни капли не смеялся.
– Почему же?
– Потому что я совершенно всему поверил.
– Вы меня оскорбляете!
– Нисколько.