Как это вы так скоро нагнали на нее сон, и как это счастливо!
– Ах, мама, как вы мило стали говорить, целую вас, мамочка, за это.
– И я тебя тоже, Lise.
Послушайте, Алексей Федорович, – таинственно и важно быстрым шепотом заговорила госпожа Хохлакова, уходя с Алешей, – я вам ничего не хочу внушать, ни подымать этой завесы, но вы войдите и сами увидите все, что там происходит, это ужас, это самая фантастическая комедия: она любит вашего брата Ивана Федоровича и уверяет себя изо всех сил, что любит вашего брата Дмитрия Федоровича.
Это ужасно!
Я войду вместе с вами и, если не прогонят меня, дождусь конца.
V
Надрыв в гостиной
Но в гостиной беседа уже оканчивалась; Катерина Ивановна была в большом возбуждении, хотя и имела вид решительный.
В минуту, когда вошли Алеша и госпожа Хохлакова, Иван Федорович вставал, чтоб уходить.
Лицо его было несколько бледно, и Алеша с беспокойством поглядел на него.
Дело в том, что тут для Алеши разрешалось теперь одно из его сомнений, одна беспокойная загадка, с некоторого времени его мучившая.
Еще с месяц назад ему уже несколько раз и с разных сторон внушали, что брат Иван любит Катерину Ивановну и, главное, действительно намерен «отбить» ее у Мити.
До самого последнего времени это казалось Алеше чудовищным, хотя и беспокоило его очень.
Он любил обоих братьев и страшился между ними такого соперничества.
Между тем сам Дмитрий Федорович вдруг прямо объявил ему вчера, что даже рад соперничеству брата Ивана и что это ему же, Дмитрию, во многом поможет.
Чему же поможет?
Жениться ему на Грушеньке?
Но дело это считал Алеша отчаянным и последним.
Кроме всего этого, Алеша несомненно верил до самого вчерашнего вечера, что Катерина Ивановна сама до страсти и упорно любит брата его Дмитрия, – но лишь до вчерашнего вечера верил.
Сверх того, ему почему-то все мерещилось, что она не может любить такого, как Иван, а любит его брата Дмитрия, и именно таким, каким он есть, несмотря на всю чудовищность такой любви.
Вчера же в сцене с Грушенькой ему вдруг как бы померещилось иное.
Слово «надрыв», только что произнесенное госпожой Хохлаковой, заставило его почти вздрогнуть, потому что именно в эту ночь, полупроснувшись на рассвете, он вдруг, вероятно отвечая своему сновидению, произнес: «Надрыв, надрыв!»
Снилась же ему всю ночь вчерашняя сцена у Катерины Ивановны.
Теперь вдруг прямое и упорное уверение госпожи Хохлаковой, что Катерина Ивановна любит брата Ивана и только сама, нарочно, из какой-то игры, из «надрыва», обманывает себя и сама себя мучит напускною любовью своею к Дмитрию из какой-то будто бы благодарности, – поразило Алешу:
«Да, может быть, и в самом деле полная правда именно в этих словах!»
Но в таком случае каково же положение брата Ивана?
Алеша чувствовал каким-то инстинктом, что такому характеру, как Катерина Ивановна, надо было властвовать, а властвовать она могла бы лишь над таким, как Дмитрий, и отнюдь не над таким, как Иван.
Ибо Дмитрий только (положим, хоть в долгий срок) мог бы смириться наконец пред нею, «к своему же счастию» (чего даже желал бы Алеша), но Иван нет, Иван не мог бы пред нею смириться, да и смирение это не дало бы ему счастия.
Такое уж понятие Алеша почему-то невольно составил себе об Иване.
И вот все эти колебания и соображения пролетели и мелькнули в его уме в тот миг, когда он вступал теперь в гостиную.
Промелькнула и еще одна мысль – вдруг и неудержимо:
«А что, если она и никого не любит, ни того, ни другого?»
Замечу, что Алеша как бы стыдился таких своих мыслей и упрекал себя в них, когда они в последний месяц, случалось, приходили ему.
«Ну что я понимаю в любви и в женщинах и как могу я заключать такие решения», – с упреком себе думал он после каждой подобной своей мысли или догадки.
А между тем нельзя было не думать.
Он понимал инстинктом, что теперь, например, в судьбе двух братьев его это соперничество слишком важный вопрос и от которого слишком много зависит.
«Один гад съест другую гадину», – произнес вчера брат Иван, говоря в раздражении про отца и брата Дмитрия.
Стало быть, брат Дмитрий в глазах его гад и, может быть, давно уже гад?
Не с тех ли пор, как узнал брат Иван Катерину Ивановну?
Слова эти, конечно, вырвались у Ивана вчера невольно, но тем важнее, что невольно.
Если так, то какой же тут мир?
Не новые ли, напротив, поводы к ненависти и вражде в их семействе?
А главное, кого ему, Алеше, жалеть?
И что каждому пожелать?
Он любит их обоих, но что каждому из них пожелать среди таких страшных противоречий?
В этой путанице можно было совсем потеряться, а сердце Алеши не могло выносить неизвестности, потому что характер любви его был всегда деятельный.
Любить пассивно он не мог; возлюбив, он тотчас же принимался и помогать.
А для этого надо было поставить цель, надо твердо было знать, что каждому из них хорошо и нужно, а утвердившись в верности цели, естественно, каждому из них и помочь.
Но вместо твердой цели во всем была лишь неясность и путаница.