Одет был этот господин в темное, весьма плохое, какое-то нанковое пальто, заштопанное и в пятнах.
Панталоны на нем были чрезвычайно какие-то светлые, такие, что никто давно и не носит, клетчатые и из очень тоненькой какой-то материи, смятые снизу и сбившиеся оттого наверх, точно он из них, как маленький мальчик, вырос.
– Я… Алексей Карамазов… – проговорил было в ответ Алеша.
– Отменно умею понимать-с, – тотчас же отрезал господин, давая знать, что ему и без того известно, кто он такой. – Штабс я капитан-с Снегирев-с, в свою очередь; но все же желательно узнать, что именно побудило…
– Да я так только зашел.
Мне, в сущности, от себя хотелось бы вам сказать одно слово… Если только позволите…
– В таком случае вот и стул-с, извольте взять место-с.
Это в древних комедиях говорили: «Извольте взять место»… – и штабс-капитан быстрым жестом схватил порожний стул (простой мужицкий, весь деревянный и ничем не обитый) и поставил его чуть не посредине комнаты; затем, схватив другой такой же стул для себя, сел напротив Алеши, по-прежнему к нему в упор и так, что колени их почти соприкасались вместе.
– Николай Ильич Снегирев-с, русской пехоты бывший штабс-капитан-с, хоть и посрамленный своими пороками, но все же штабс-капитан.
Скорее бы надо сказать: штабс-капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь со второй половины жизни стал говорить словоерсами.
Словоерс приобретается в унижении.
– Это так точно, – усмехнулся Алеша, – только невольно приобретается или нарочно?
– Видит Бог, невольно.
Все не говорил, целую жизнь не говорил словоерсами, вдруг упал и встал с словоерсами.
Это делается высшею силой.
Вижу, что интересуетесь современными вопросами. Чем, однако, мог возбудить столь любопытства, ибо живу в обстановке, невозможной для гостеприимства.
– Я пришел… по тому самому делу…
– По тому самому делу? – нетерпеливо прервал штабс-капитан.
– По поводу той встречи вашей с братом моим Дмитрием Федоровичем, – неловко отрезал Алеша.
– Какой же это встречи-с?
Это уж не той ли самой-с?
Значит, насчет мочалки, банной мочалки? – надвинулся он вдруг так, что в этот раз положительно стукнулся коленками в Алешу.
Губы его как-то особенно сжались в ниточку.
– Какая это мочалка? – пробормотал Алеша.
– Это он на меня тебе, папа, жаловаться пришел! – крикнул знакомый уже Алеше голосок давешнего мальчика из-за занавески в углу. – Это я ему давеча палец укусил!
Занавеска отдернулась, и Алеша увидел давешнего врага своего, в углу, под образами, на прилаженной на лавке и на стуле постельке.
Мальчик лежал накрытый своим пальтишком и еще стареньким ватным одеяльцем.
Очевидно, был нездоров и, судя по горящим глазам, в лихорадочном жару.
Он бесстрашно, не по-давешнему, глядел теперь на Алешу: «Дома, дескать, теперь не достанешь».
– Какой такой палец укусил? – привскочил со стула штабс-капитан. – Это вам он палец укусил-с?
– Да, мне.
Давеча он на улице с мальчиками камнями перебрасывался; они в него шестеро кидают, а он один.
Я подошел к нему, а он и в меня камень бросил, потом другой мне в голову.
Я спросил: что я ему сделал?
Он вдруг бросился и больно укусил мне палец, не знаю за что.
– Сейчас высеку-с! Сею минутой высеку-с, – совсем уже вскочил со стула штабс-капитан.
– Да я ведь вовсе не жалуюсь, я только рассказал… Я вовсе не хочу, чтобы вы его высекли.
Да он, кажется, теперь и болен…
– А вы думали, я высеку-с?
Что я Илюшечку возьму да сейчас и высеку пред вами для вашего полного удовлетворения?
Скоро вам это надо-с? – проговорил штабс-капитан, вдруг повернувшись к Алеше с таким жестом, как будто хотел на него броситься. – Жалею, сударь, о вашем пальчике, но не хотите ли я, прежде чем Илюшечку сечь, свои четыре пальца, сейчас же на ваших глазах, для вашего справедливого удовлетворения, вот этим самым ножом оттяпаю.
Четырех-то пальцев, я думаю, вам будет довольно-с для утоления жажды мщения-с, пятого не потребуете?.. – Он вдруг остановился и как бы задохся.
Каждая черточка на его лице ходила и дергалась, глядел же с чрезвычайным вызовом.
Он был как бы в исступлении.
– Я, кажется, теперь все понял, – тихо и грустно ответил Алеша, продолжая сидеть. – Значит, ваш мальчик – добрый мальчик, любит отца и бросился на меня как на брата вашего обидчика… Это я теперь понимаю, – повторил он раздумывая. – Но брат мой Дмитрий Федорович раскаивается в своем поступке, я знаю это, и если только ему возможно будет прийти к вам или, всего лучше, свидеться с вами опять в том самом месте, то он попросит у вас при всех прощения… если вы пожелаете.
– То есть вырвал бороденку и попросил извинения… Все, дескать, закончил и удовлетворил, так ли-с?
– О нет, напротив, он сделает все, что вам будет угодно и как вам будет угодно!
– Так что если б я попросил его светлость стать на коленки предо мной в этом самом трактире-с – «Столичный город» ему наименование – или на площади-с, так он и стал бы?
– Да, он станет и на колени.
– Пронзили-с.