– Хотел я его в суд позвать, – продолжал штабс-капитан, – но разверните наш кодекс, много ль мне придется удовлетворения за личную обиду мою с обидчика получить-с?
А тут вдруг Аграфена Александровна призывает меня и кричит:
«Думать не смей!
Если в суд его позовешь, так подведу так, что всему свету публично обнаружится, что бил он тебя за твое же мошенничество, тогда самого тебя под суд упекут».
А Господь один видит, от кого мошенничество-то это вышло-с и по чьему приказу я как мелкая сошка тут действовал-с, – не по ее ли самой распоряжению да Федора Павловича?
«А к тому же, прибавляет, навеки тебя прогоню, и ничего ты у меня впредь не заработаешь.
Купцу моему тоже скажу (она его так и называет, старика-то: купец мой), так и тот тебя сгонит».
Вот и думаю, если уж и купец меня сгонит, то что тогда, у кого заработаю?
Ведь они только двое мне и остались, так как батюшка ваш Федор Павлович не только мне доверять перестал, по одной посторонней причине-с, но еще сам, заручившись моими расписками, в суд меня тащить хочет.
Вследствие всего сего я и притих-с, и вы недра видели-с.
А теперь позвольте спросить: больно он вам пальчик давеча укусил, Илюша-то?
В хоромах-то я при нем войти в сию подробность не решился.
– Да, очень больно, и он очень был раздражен.
Он мне, как Карамазову, за вас отомстил, мне это ясно теперь.
Но если бы вы видели, как он с товарищами-школьниками камнями перекидывался?
Это очень опасно, они могут его убить, они дети, глупы, камень летит и может голову проломить.
– Да уж и попало-с, не в голову, так в грудь-с, повыше сердца-с, сегодня удар камнем, синяк-с, пришел, плачет, охает, а вот и заболел.
– И знаете, ведь он там сам первый и нападает на всех, он озлился за вас, они говорят, что он одному мальчику, Красоткину, давеча в бок перочинным ножиком пырнул…
– Слышал и про это, опасно-с: Красоткин это чиновник здешний, еще, может быть, хлопоты выйдут-с…
– Я бы вам советовал, – с жаром продолжал Алеша, – некоторое время не посылать его вовсе в школу, пока он уймется… и гнев этот в нем пройдет…
– Гнев-с! – подхватил штабс-капитан, – именно гнев-с.
В маленьком существе, а великий гнев-с.
Вы этого всего не знаете-с.
Позвольте мне пояснить эту повесть особенно.
Дело в том, что после того события все школьники в школе стали его мочалкой дразнить.
Дети в школах народ безжалостный: порознь ангелы Божии, а вместе, особенно в школах, весьма часто безжалостны.
Начали они его дразнить, воспрянул в Илюше благородный дух.
Обыкновенный мальчик, слабый сын, – тот бы смирился, отца своего застыдился, а этот один против всех восстал за отца.
За отца и за истину-с, за правду-с.
Ибо что он тогда вынес, как вашему братцу руки целовал и кричал ему:
«Простите папочку, простите папочку», – то это только Бог один знает да я-с.
И вот так-то детки наши – то есть не ваши, а наши-с, детки презренных, но благородных нищих-с, – правду на земле еще в девять лет от роду узнают-с.
Богатым где: те всю жизнь такой глубины не исследуют, а мой Илюшка в ту самую минуту на площади-то-с, как руки-то его целовал, в ту самую минуту всю истину произошел-с.
Вошла в него эта истина-с и пришибла его навеки-с, – горячо и опять как бы в исступлении произнес штабс-капитан и при этом ударил правым своим кулаком в левую ладонь, как бы желая наяву выразить, как пришибла его Илюшу «истина». – В тот самый день он у меня в лихорадке был-с, всю ночь бредил.
Весь тот день мало со мной говорил, совсем молчал даже, только заметил я: глядит, глядит на меня из угла, а все больше к окну припадает и делает вид, будто бы уроки учит, а я вижу, что не уроки у него на уме.
На другой день я выпил-с и многого не помню-с, грешный человек, с горя-с.
Маменька тоже тут плакать начала-с – маменьку-то я очень люблю-с – ну с горя и клюкнул на последние-с.
Вы, сударь, не презирайте меня: в России пьяные люди у нас самые добрые.
Самые добрые люди у нас и самые пьяные.
Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в тот-то именно день мальчишки и подняли его на смех в школе с утра-с:
«Мочалка, – кричат ему, – отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле бежал и прощения просил».
На третий это день пришел он опять из школы, смотрю – лица на нем нет, побледнел.
Что ты, говорю?
Молчит.
Ну в хоромах-то нечего было разговаривать, а то сейчас маменька и девицы участие примут, – девицы-то к тому же все уже узнали, даже еще в первый день.
Варвара-то Николавна уже стала ворчать:
«Шуты, паяцы, разве может у вас что разумное быть?» –
«Так точно, говорю, Варвара Николавна, разве может у нас что разумное быть?»
Тем на тот раз и отделался.
Вот-с к вечеру я и вывел мальчика погулять. А мы с ним, надо вам знать-с, каждый вечер и допрежь того гулять выходили, ровно по тому самому пути, по которому с вами теперь идем, от самой нашей калитки до вон того камня большущего, который вон там на дороге сиротой лежит у плетня и где выгон городской начинается: место пустынное и прекрасное-с.