Идем мы с Илюшей, ручка его в моей руке, по обыкновению; махонькая у него ручка, пальчики тоненькие, холодненькие, – грудкой ведь он у меня страдает.
«Папа, говорит, папа!» –
«Что?» – говорю ему; глазенки, вижу, у него сверкают.
«Папа, как он тебя тогда, папа!» –
«Что делать, Илюша», – говорю.
«Не мирись с ним, папа, не мирись.
Школьники говорят, что он тебе десять рублей за это дал». –
«Нет, говорю, Илюша, я денег от него не возьму теперь ни за что». Так он и затрясся весь, схватил мою руку в свои обе ручки, опять целует.
«Папа, говорит, папа, вызови его на дуэль, в школе дразнят, что ты трус и не вызовешь его на дуэль, а десять рублей у него возьмешь». –
«На дуэль, Илюша, мне нельзя его вызвать», – отвечаю я и излагаю ему вкратце все то, что и вам на сей счет сейчас изложил.
Выслушал он.
«Папа, говорит, папа, все-таки не мирись: я вырасту, я вызову его сам и убью его!»
Глазенки-то сверкают и горят.
Ну при всем том ведь я и отец, надобно ж было ему слово правды сказать.
«Грешно, – говорю я ему, – убивать, хотя бы и на поединке». –
«Папа, говорит, папа, я его повалю, как большой буду, я ему саблю выбью своей саблей, брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог бы сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!» Видите, видите, сударь, какой процессик в головке-то его произошел в эти два дня, это он день и ночь об этом именно мщении с саблей думал и ночью, должно быть, об этом бредил-с.
Только стал он из школы приходить больно битый, это третьего дня я все узнал, и вы правы-с; больше уж в школу эту я его не пошлю-с.
Узнаю я, что он против всего класса один идет и всех сам вызывает, сам озлился, сердце в нем зажглось, – испугался я тогда за него.
Опять ходим, гуляем.
«Папа, спрашивает, папа, ведь богатые всех сильнее на свете?» –
«Да, говорю, Илюша, нет на свете сильнее богатого». –
«Папа, говорит, я разбогатею, я в офицеры пойду и всех разобью, меня царь наградит, я приеду, и тогда никто не посмеет…» Потом помолчал да и говорит – губенки-то у него всё по-прежнему вздрагивают:
«Папа, говорит, какой это нехороший город наш, папа!» –
«Да, говорю, Илюшечка, не очень-таки хорош наш город». –
«Папа, переедем в другой город, в хороший, говорит, город, где про нас и не знают». –
«Переедем, говорю, переедем, Илюша, – вот только денег скоплю».
Обрадовался я случаю отвлечь его от мыслей темных, и стали мы мечтать с ним, как мы в другой город переедем, лошадку свою купим да тележку.
Маменьку да сестриц усадим, закроем их, а сами сбоку пойдем, изредка тебя подсажу, а я тут подле пойду, потому лошадку свою поберечь надо, не всем же садиться, так и отправимся.
Восхитился он этим, а главное, что своя лошадка будет и сам на ней поедет.
А уж известно, что русский мальчик так и родится вместе с лошадкой.
Болтали мы долго, слава Богу, думаю, развлек я его, утешил.
Это третьего дня вечером было, а вчера вечером уже другое оказалось.
Опять он утром в эту школу пошел, мрачный вернулся, очень уж мрачен.
Вечером взял я его за ручку, вывел гулять, молчит, не говорит.
Ветерок тогда начался, солнце затмилось, осенью повеяло, да и смеркалось уж, – идем, обоим нам грустно.
«Ну, мальчик, как же мы, говорю, с тобой в дорогу-то соберемся?» – думаю на вчерашний-то разговор навести.
Молчит. Только пальчики его, слышу, в моей руке вздрогнули.
«Э, думаю, плохо, новое есть».
Дошли мы, вот как теперь, до этого самого камня, сел я на камень этот, а на небесах всё змеи запущены, гудят и трещат, змеев тридцать видно.
Ведь ныне змеиный сезон-с.
«Вот, говорю, Илюша, пора бы и нам змеек прошлогодний запустить.
Починю-ка я его, где он у тебя там спрятан?»
Молчит мой мальчик, глядит в сторону, стоит ко мне боком.
А тут ветер вдруг загудел, понесло песком… Бросился он вдруг ко мне весь, обнял мне обеими ручонками шею, стиснул меня.
Знаете, детки коли молчаливые да гордые, да слезы долго перемогают в себе, да как вдруг прорвутся, если горе большое придет, так ведь не то что слезы потекут-с, а брызнут, словно ручьи-с.
Теплыми-то брызгами этими так вдруг и обмочил он мне все лицо.
Зарыдал как в судороге, затрясся, прижимает меня к себе, я сижу на камне.
«Папочка, вскрикивает, папочка, милый папочка, как он тебя унизил!»
Зарыдал тут и я-с, сидим и сотрясаемся обнявшись. «Папочка, говорит, папочка!» –
«Илюша, – говорю ему, – Илюшечка!»