Когда приехал Филип, долго не могли решить, в какой из вечеров лучше его купать.
Горячей воды всегда не хватало, потому что кухонный котел был в неисправности, и двоим принять ванну в один и тот же день не удавалось.
Единственным обладателем ванной комнаты в Блэкстебле был мистер Уилсон, и, по мнению его земляков, обзавелся он ею для того, чтобы пустить людям пыль в глаза.
Мэри-Энн купалась в кухне по понедельникам — она любила начинать новую неделю чистой.
Дядя Уильям не мог принимать ванну по субботам: впереди у него был тяжелый день, а купание его немножко утомляло, поэтому он мылся в пятницу.
По этой же причине миссис Кэри выбрала себе четверг.
Казалось, сам бог велел, чтобы Филипа купали по субботам, но Мэри-Энн заявила, что не может так поздно топить в канун праздника: и стряпни много в воскресенье, и тесто надо поставить, и мало ли других дел! Нет, не будет она еще и ребенка мыть по субботам! А купаться сам он, конечно, не мог.
Миссис Кэри стеснялась купать мальчика, а священник был занят воскресной проповедью.
Однако дядя настаивал, чтобы к божьему празднику Филип был чист хотя бы телом; Мэри-Энн заявляла, что пусть ее лучше уволят, но она не допустит подобного измывательства: проработав восемнадцать лет, она могла бы надеяться, что на нее не станут наваливать лишнюю работу и будут хоть немножко с ней считаться; Филип же говорил, что желает мыться сам, без посторонней помощи.
Это и решило вопрос.
Мэри-Энн сказала, что он ни за что не сумеет помыться как следует и чем ребенку ходить грязному — не потому, что его осудит господь, а потому, что она терпеть не может немытых детей,— так и быть, пусть уж лучше у нее руки от работы отсохнут, но она вымоет мальчика в субботу!
ГЛАВА 7
Воскресенье было днем, полным событий.
Мистер Кэри говаривал, что он — единственный человек в приходе, который трудится все семь дней недели без отдыха.
В доме поднимались на полчаса раньше обычного.
Бедный священнослужитель, он и в праздник не может позволить себе поваляться в постели, замечал мистер Кэри, когда Мэри-Энн стучала в дверь спальни ровно в восемь часов.
В этот день одевание занимало у миссис Кэри больше времени, и она спускалась к завтраку в девять, слегка запыхавшись и только чуть-чуть опередив своего мужа.
Башмаки мистера Кэри грелись возле камина.
Молитвы читались более длинные и завтрак был сытнее, чем в другие дни.
После завтрака священник нарезал хлеб ломтиками для причастия, и Филипу разрешали брать себе корочку.
Его посылали в кабинет за мраморным пресс-папье, которым мистер Кэри давил хлеб, пока ломтики не становились тонкими, как бумага, после чего их вырезали квадратиками.
Число кусочков зависело от погоды.
В очень дурную погоду народу в церкви бывало мало; в очень хорошую — людей приходило много, но к причастию не оставалось почти никого.
Больше всего молились в такую погоду, когда было достаточно сухо для того, чтобы пойти в церковь, но не настолько солнечно, чтобы спешить из церкви домой.
Миссис Кэри вынимала из сейфа, стоявшего в буфетной, дароносицу, и священник протирал ее замшей.
В десять часов подъезжала коляска, и мистер Кэри надевал башмаки.
Миссис Кэри задерживала мужа на несколько минут, чтобы надеть капор, а священник, уже облаченный в просторный плащ, терпеливо дожидался ее в прихожей с таким видом, будто он — христианский мученик, которого вот-вот бросят на съедение львам.
Трудно поверить, что после тридцати лет замужества его жена так и не научилась поспевать вовремя к воскресной службе!
Наконец она выходила, наряженная в черный атлас: священник и вообще-то не терпел цветных нарядов на женах духовных лиц, а уж в воскресенье и подавно требовал, чтобы жена была в черном; время от времени, сговорившись с мисс Грейвс, она пыталась, словно ненароком, приколоть белое перышко или розовый бутон к шляпке, но священник тут же это пресекал: он не появится в церкви в обществе блудницы. И миссис Кэри, будучи женщиной, вздыхала, но повиновалась супружескому долгу.
Они уже влезали в коляску, но тут священник вспоминал, что ему не дали яйца.
Ведь они знают, что ему полагается съесть яйцо, чтобы лучше звучал голос. Две женщины в доме, а позаботиться о нем некому!
Миссис Кэри бранила Мэри-Энн, а та огрызалась, что всего не упомнишь, но убегала в дом и приносила яйцо: миссис Кэри взбивала его в стакане хереса.
Священник залпом проглатывал его; дароносицу ставили в карету, и они пускались в путь.
Карету заказывали в трактире «Красный лев», и в экипаже всегда пахло гнилой соломой.
Ехали с закрытыми окнами, чтобы священник не простудился.
Пономарь ждал их у входа, чтобы взять дароносицу, и, когда священник удалялся в ризницу, миссис Кэри с Филипом занимали свои места на скамьях.
Миссис Кэри клала перед собой монетку в шесть пенсов, чтобы пожертвовать на церковь, и давала три пенса Филипу для той же цели.
Церковь постепенно наполнялась верующими, и служба начиналась.
Филип очень скучал во время проповеди, но, если он вертелся, миссис Кэри тихонько клала ему руку на плечо и смотрела на него с укором.
Он оживлялся, когда запевали последний псалом и мистер Грейвс с блюдом для пожертвований обходил прихожан.
Когда церковь начинала пустеть, миссис Кэри подходила к скамье мисс Грейвс, чтобы поболтать с ней, пока не освободятся их мужчины, а Филип отправлялся в ризницу.
Дядя, его помощник и мистер Грейвс еще не успевали снять облачение.
Мистер Кэри отдавал Филипу остаток освященного хлеба и разрешал его съесть.
Раньше он съедал хлеб сам — ему казалось богохульством его выбрасывать, но здоровый аппетит племянника избавил дядю от этой обязанности.
Потом подсчитывали пожертвования.
Они состояли из пенсов, шестипенсовиков и монеток в три пенса.
На блюде всегда лежали две монеты по шиллингу — одну клал священник, другую мистер Грейвс,— а иногда и чей-нибудь флорин.
Мистер Грейвс неизменно докладывал священнику, кто его положил.
Это всегда был какой-нибудь приезжий, и мистер Кэри недоумевал, кем же он мог быть.
Мисс Грейвс, живая свидетельница этого безрассудства, рассказывала миссис Кэри, что незнакомец приехал из Лондона и был отцом семейства.