Они никогда не выходили отдельным сборником, большая их часть печаталась в журналах; после долгих уговоров Кроншоу принес пачку вырезок из «Желтой книги», «Сатердей ревью» и других изданий.
Филип был озадачен, найдя, что все они напоминают ему то Хенли, то Суинбёрна.
И только выразительное чтение Кроншоу придавало им своеобразие.
Филип высказал свое разочарование Лоусону, который опрометчиво повторил кому-то его слова, и, когда Филип снова пришел в «Клозери де лила», поэт обратился к нему со своей циничной улыбкой:
— Вам, говорят, не очень нравятся мои стихи.
Филип был сконфужен.
— Да я бы этого не сказал.
Мне они доставили большое удовольствие.
— Не старайтесь щадить мои чувства,— бросил ему Кроншоу, взмахнув пухлой рукой.— Я не придаю своей поэзии большого значения.
Куда важнее жить, чем описывать, как ты живешь.
Моя цель на земле — испытывать многогранные ощущения, которые дарит мне жизнь, выцеживать из каждого мига все его чувственные богатства.
Я считаю мои писания изящной прихотью образованного человека, которая не поглощает его, а только украшает ему жизнь.
А что до славы в веках — будь они прокляты, эти грядущие века!
Филип улыбнулся. Этот художник своей жизни явно не смог создать для себя ничего, кроме уродливого прозябания.
Кроншоу на него поглядел и наполнил свой стакан.
Он послал официанта за пачкой сигарет.
— Вас забавляют мои слова потому, что вы знаете, как я живу: в нищете, на чердаке, с обыкновенной шлюхой, которая обманывает меня с парикмахерами и garcons de cafe[*64], перевожу скверные книжки для английской черни и пишу статьи о ничтожных картинах, которые не заслуживают даже того, чтобы их ругали.
Но, прошу вас, скажите мне, в чем смысл жизни?
— Помилуйте, это ведь сложный вопрос.
А как бы вы сами на него ответили?
— Никак, потому что ответ этот каждый должен найти для себя сам.
Но для чего, по-вашему, вы родились на свет божий?
Филип никогда себя об этом не спрашивал; он подумал, прежде чем ответить.
— В общем, не знаю. Наверно, для того, чтобы выполнить свой долг, получше использовать врожденные способности и поменьше причинять страданий ближним.
— Короче говоря, какою мерою мерите, такой и вам будут мерить?
— По-видимому.
— Так ведь это же христианский идеал.
— Ничуть,— с негодованием возразил Филип.— Христианство тут ни при чем.
Это мораль вообще.
— Но морали вообще не существует.
— В таком случае, если вы, например, спьяну забудете, уходя, ваш кошелек и я его подберу, к чему, по-вашему, мне его вам возвращать?
Не из страха же перед полицией?
— От ужаса перед геенной огненной за свой грех и в надежде на царствие небесное за свою добродетель.
— Но я не верю ни в то, ни в другое.
— Может быть.
Не верил и Кант, когда придумал свой категорический императив.
Вы отбросили веру, но сохранили мораль, которая была на этой вере основана.
По существу вы и до сих пор христианин, и, если бог есть на небе, вам за это воздастся.
Но всевышний вряд ли такой уж болван, каким его изображает церковь.
Ежели вы соблюдаете его заповеди, ему, верно, начхать, верите вы в него или нет.
— Но, если бы я забыл свой кошелек, вы бы, безусловно, мне его вернули,— сказал Филип.
— Не по соображениям морали вообще, а только из страха перед полицией.
— Ну, полиция вряд ли вас заподозрит.
— Мои предки так долго жили в цивилизованном государстве, что страх перед полицией въелся у меня в плоть и кровь.
Дочь моего привратника не задумалась бы ни на минуту.
Вы скажете, что она недаром близка к преступному миру, но тут совсем другое: она просто лишена мещанских предрассудков.
— Но, значит, вы отрицаете и честь, и добродетель, и чистоту, и порядочность. Словом — все! — воскликнул Филип.
— Вы когда-нибудь совершали грех?
— Не знаю. Думаю, что да.
— Вы произнесли это тоном попа-сектанта.