Вот я никогда не совершал греха.
Кроншоу выглядел необыкновенно комично в потрепанной шубе с поднятым воротником, в надвинутой на красное одутловатое лицо шляпе, из-под которой сверкали маленькие глазки, но Филипу было не до смеха.
— Неужели вы никогда не совершали ничего, о чем бы стоило пожалеть?
— Как можно жалеть о том, что неизбежно? — спросил в ответ Кроншоу.
— Но ведь это фатализм!
— Иллюзия, что воля человека свободна, так укоренилась в нашей душе, что даже я готов ее принять.
И, когда я действую, я делаю вид, будто что-то от меня зависит.
Но, когда действие совершено, мне становится ясно, что оно было вызвано усилиями извечных сил природы и, что бы я ни предпринимал, я не мог бы его предотвратить.
Оно было неминуемо.
И, если действие это было благородным, заслуга тут не моя, если же оно было дурным — никто не вправе меня упрекать.
— У меня голова кругом идет,— пожаловался Филип.
— Выпейте виски,— предложил Кроншоу, подвигая бутылку.— Отлично прочищает мозги.
Не мудрено, что у вас голова не варит, зря вы пьете пиво.
Филип отрицательно помотал головой, и Кроншоу продолжал:
— Вы — парень неплохой, вот только непьющий.
А трезвость вредит беседе.
Но, когда я говорю о добре и зле...— Филип понял, что его собеседник не потерял нити своих рассуждений,— я говорю только по привычке.
Никакого смысла в эти слова я не вкладываю.
Я отказываюсь устанавливать шкалу человеческих поступков, превозносить одни и чернить другие.
Для меня понятия порока и добродетели не имеют значения.
Я не раздаю ни похвал, ни порицаний — я приемлю сущее.
Я — мера всех вещей.
Я — центр мироздания.
— Но на свете живут и другие люди, кроме вас,— возразил Филип.
— Я могу говорить только о себе.
Другие меня касаются лишь постольку, поскольку они ограничивают мои действия.
Вокруг каждого из них тоже вращается вселенная, и каждый из них для себя — тоже центр мироздания.
Мое право властвовать над ними определяется только моей силой.
То, что я в силах совершить,— единственная граница того, что мне дозволено совершить.
Мы от природы наделены стадным чувством и потому живем в обществе, а общество держится только на силе — силе оружия (полицейский) и силе общественного мнения (что скажут люди?).
С одной стороны — общество, с другой — личность; и общество, и личность стремятся к самосохранению.
Это сила против силы.
Я стою один, но вынужден мириться с обществом и, в сущности, мирюсь с ним охотно, ибо взамен налогов, которые я плачу, общество меня охраняет, меня, слабосильного,— от насилия другой, более могучей личности; однако я подчиняюсь законам общества только поневоле и не признаю их, я вообще не признаю никаких законов и верю только в силу.
После того как я заплатил за полицейского, который меня охраняет, и (если я живу в стране, где существует воинская повинность) отслужил в армии, которая оберегает мой кров и мою землю от захватчика,— я заплатил свой долг обществу и в остальном противостою его мощи своей изворотливостью.
Государство, чтобы сохранить себя, издает законы и, если я нарушу эти законы, сажает меня в тюрьму или лишает жизни; у него есть сила, чтобы так со мной поступить, а следовательно, и право на это.
Если я нарушаю закон, на меня обрушивается месть государства за нарушение его закона, но я не стану считать эту месть справедливым наказанием и не буду чувствовать себя преступником.
Общество соблазняет меня служить ему, суля почет, богатство и хвалу сограждан, но я равнодушен к их хвале, презираю почет и легко могу обойтись без богатства.
— Но, если бы и другие думали как вы, все бы сразу же развалилось, как карточный домик!
— А что мне до других, я думаю только о себе.
Я пользуюсь тем, что большая часть человечества, гонясь за своей выгодой, делает то, что прямо или косвенно помогает мне жить.
— Мне сдается, что это удивительно эгоистический взгляд на вещи,— сказал Филип.
— Неужели вам кажется, будто люди делают что бы то ни было не из эгоистических побуждений?
— Да.
— Это невозможно!
Когда вы станете старше, вы поймете, что в мире можно хоть как-нибудь жить только при одном непременном условии: надо понять, что эгоизм — это естественное свойство человека.
Вы требуете бескорыстия от других, но это ведь чудовищная претензия: вы хотите, чтобы они пожертвовали своими желаниями ради ваших.
С какой стати?
Когда вы примиритесь с мыслью, что каждый живет только для себя, вы будете куда снисходительнее к своим ближним.
Они перестанут обманывать ваши надежды, и вы начнете относиться к ним куда милосерднее.
Люди стремятся в жизни только к одному — к наслаждению.