Ступайте поглядите на эти персидские ковры, и в один прекрасный день ответ придет к вам сам.
— Вы говорите загадками,— сказал Филип.
— Я просто пьян,— ответил Кроншоу.
ГЛАВА 46
Филип обнаружил, что жизнь в Париже сто?ит совсем не так дешево, как его уверяли: к февралю он истратил почти все деньги, которые привез с собой.
Гордость не позволяла ему обратиться к опекуну, и он не хотел, чтобы тетя Луиза знала, как ему туго, понимая, что она непременно пошлет ему хоть небольшую сумму из своих денег, а у нее самой их осталось так немного.
Через три месяца он достигнет совершеннолетия и сможет распоряжаться своим маленьким состоянием.
А пока Филип старался свести концы с концами, продав золотые вещи, доставшиеся ему от отца.
Как раз в это время Лоусон предложил ему снять вместе небольшую мастерскую на одной из улиц возле бульвара Распай.
Стоило это очень дешево.
К мастерской примыкала комната, в которой они могли спать, а так как Филип проводил каждое утро в студии, Лоусон мог пользоваться в эти часы мастерской. Переменив несколько студий, Лоусон решил, что ему лучше всего работать самостоятельно, и предлагал нанять натурщика на три или четыре сеанса в неделю.
Поначалу Филип колебался, боясь, что ему это будет не по средствам, но они подсчитали расходы, и оказалось (им очень хотелось иметь собственную мастерскую, и расчеты их были самыми приблизительными), что тратить им придется немногим больше, чем живя в гостинице.
И, хотя платить за помещение и консьержке за уборку придется теперь чуть побольше, они сэкономят на завтраках, которые смогут готовить себе сами.
Года два назад Филип отказался бы жить в одной комнате с кем бы то ни было — так болезненно переживал он свое уродство, но теперь он стал куда менее чувствителен: в Париже все это казалось совсем не таким важным, и, хотя он сам никогда не забывал о своей хромоте, ему перестало казаться, что другие только о ней и думают.
Они переехали, купили две кровати, умывальник, несколько стульев и впервые испытали радость обладания собственностью.
В первую ночь, проведенную «дома», они были так возбуждены, что никак не могли заснуть и проговорили до трех часов утра, а на следующий день, когда они затопили камин, сами сварили себе кофе и сели пить его в пижамах, им стало так весело, что Филип с трудом попал в «Амитрано» к одиннадцати часам.
Настроение у него было отличное.
Он кивнул Фанни Прайс:
— Как дела?
— А вам-то что? — услышал он в ответ.
Филип не мог удержаться от смеха.
— Зря вы на меня кидаетесь.
Я просто старался быть вежливым.
— Не нужно мне вашей вежливости.
— Зачем вам ссориться и со мной? — добродушно спросил ее Филип.— Вы и так почти со всеми на ножах.
— И это вас не касается.
— Вы правы.
Филип принялся за работу, недоумевая, почему Фанни Прайс ведет себя так враждебно.
Он почувствовал, что она ему глубоко антипатична.
Как и всем остальным.
Люди старались ее не задевать, опасаясь ее злого языка: и в лицо и за глаза она говорила обо всех ужасные гадости.
Но у Филипа было такое хорошее настроение, что ему хотелось жить в мире даже с мисс Прайс.
Он пустил в ход испытанное средство:
— Взгляните-ка, пожалуйста, на мой рисунок.
Я что-то совсем запутался.
— Нет уж, спасибо. Не желаю я тратить на вас время.
Филип поглядел на нее с изумлением: единственное, на что она всегда охотно откликалась,— это когда у нее просили совета.
Она продолжала, захлебываясь, сдавленным от ярости голосом:
— Теперь, когда Лоусон ушел из школы, вы решили, что можно обратиться и ко мне за помощью?
Нет уж, спасибо!
Ступайте и поищите себе советчика в другом месте, мне не нужны чужие объедки!
У Лоусона была врожденная склонность учить. Стоило ему что-нибудь узнать, как он тут же стремился поделиться с другими. И так как он делал это с удовольствием, его уроки всегда были полезны.
Филип все чаще и чаще подсаживался к Лоусону; ему даже в голову не приходило, что Фанни Прайс с ума сходит от ревности и все больше распаляется, наблюдая за тем, как его обучает другой.
— Прежде вам небось и меня хватало, когда вы еще никого здесь не знали,— попрекала она его с горечью,— но стоило вам обзавестись друзьями, и вы вышвырнули меня, как старую тряпку...— И она со сладострастием повторила это истасканное сравнение: — Как старую тряпку...
Ну и пусть, наплевать, но дуру из меня делать я вам больше не позволю.
В ее словах была доля истины, поэтому Филип обозлился и ответил ей первое, что пришло ему в голову:
— Да, черт возьми, я же обращался к вам только потому, что это явно доставляло вам удовольствие!
Она вдруг задохнулась и бросила на него взгляд, полный муки.
По ее щекам медленно покатились слезы.
Вид у нее был крайне жалкий и карикатурный.