Филип, не понимая, что? должна означать эта новая смена настроения, вернулся к своей работе.
Ему было неловко и совестно, однако, боясь нарваться на грубость, он не решался подойти к ней и попросить прощения.
Две или три недели она с ним не разговаривала, и, когда Филип попривык к тому, что его не замечают, он даже почувствовал некоторое облегчение, избавившись от этой тягостной дружбы: его стал смущать тот хозяйский тон, который она с ним усвоила.
Мисс Прайс была все-таки удивительная женщина!
Она появлялась в студии каждое утро ровно в восемь и была наготове, как только натурщица занимала свое место; рисовала она, не отрываясь, ни с кем не разговаривая, и, пока часы не били двенадцать, упорно боролась с трудностями, которых так и не могла преодолеть.
Работа ее была безнадежно плоха.
Она не приближалась даже к тому среднему уровню, которого достигало большинство молодежи, проучившись в студии несколько месяцев.
На ней неизменно было надето все то же безобразное коричневое платье с забрызганным вчерашней грязью подолом, с теми же дырами, которые Филип заметил, увидев ее впервые.
Но в один прекрасный день она сама к нему подошла и спросила, багровая от стыда, не может ли она с ним поговорить после занятий.
— Да ради бога,— улыбнулся ей Филип.— Я вас подожду.
Когда занятия кончились, он к ней подошел.
— Давайте выйдем вместе, ладно? — спросила она, смущенно отвернув лицо.
— С удовольствием.
Несколько минут они шли молча.
— Помните, что вы мне тогда сказали? — вдруг спросила она.
— Давайте не будем ссориться,— попросил Филип.— Право же, не стоит.
Она судорожно глотнула воздух.
— Я не хочу с вами ссориться.
Вы ведь в Париже мой единственный друг.
Мне казалось, что и вы ко мне неплохо относитесь.
У меня было такое чувство, будто между нами что-то есть.
Меня привлекало... Ну, вы же понимаете, что я хочу сказать... Ваша хромота...
Филип покраснел, он инстинктивно выпрямился, чтобы поменьше хромать.
Он не любил, когда ему напоминали об его уродстве.
Ему было понятно, что? имела в виду Фанни Прайс.
Она сама была некрасива, нескладна, и оттого, что он был калекой, между ними возникало какое-то сродство душ.
Филип страшно на нее разозлился, но заставил себя промолчать.
— Вы сказали, что обращались ко мне за советом только потому, что мне это доставляет удовольствие.
Значит, вы думаете, что мои работы никуда не годятся?
— Я видел только ваши рисунки в «Амитрано».
По ним трудно судить...
— Хотите посмотреть другие мои работы?
Я никогда никому их не показывала.
Но вам мне бы хотелось показать.
— Большое спасибо.
Мне это будет очень интересно.
— Я живу совсем близко,— сказала она извиняющимся тоном.— У вас это отнимет минут десять.
— Я никуда не тороплюсь,— сказал он.
Они пошли по бульвару и свернули сначала в одну боковую улочку, а потом в другую, еще более нищую, с маленькими лавчонками в нижних этажах.
У одного из домов они остановились и стали подниматься по лестнице, этаж за этажом.
Мисс Прайс отперла дверь, и они вошли в крошечную мансарду с покатым потолком и небольшим окошком.
Воздух в комнате был спертый.
Хотя погода стояла холодная, печь не топилась, и было не похоже, что она топится вообще.
Кровать так и осталась незастеленной.
Обстановка состояла из комода, служившего и умывальником, стула и дешевенького мольберта.
Жилище было и без того очень убогим, а беспорядок и неопрятность придавали ему совсем жалкий вид.
На камине среди тюбиков с красками и кистей стояли немытая чашка, тарелка и чайник.
— Если вы отойдете в угол, я поставлю их на стул, чтобы было виднее.
Она показала ему двадцать небольших полотен, примерно восемнадцать дюймов на двенадцать, ставя их одно за другим на стул и вглядываясь в его лицо. Он только молча кивал в ответ.
— Вам нравится, да? — спросила она, не вытерпев.