Этого нельзя себе позволить.
Вермеер — единственный из старых мастеров, писавший, как пишут сейчас.
Филип быстро потащил Хейуорда из Люксембурга в Лувр.
— Но разве здесь больше нечего смотреть? — запротестовал Хейуорд с любознательностью добросовестного туриста.
— Ничего примечательного.
Посмотришь все это потом, с помощью твоего путеводителя.
Придя в Лувр, Филип повел приятеля по Большой галерее.
— Я хотел бы посмотреть «Джоконду»,— попросил Хейуорд.
— Ну, милый, это литературщина! — возмутился Филип.
Наконец в маленьком зале Филип остановился возле «Кружевницы» Вермеера Дельфтского.
— Вот лучшая картина Лувра.
Совсем как Мане.
И при помощи красноречиво выгнутого большого пальца Филип описал приятелю все прелести этой картины.
Он пользовался жаргоном студий с покоряющей убедительностью.
— Знаешь, а я вот не вижу в ней ничего замечательного,— сказал Хейуорд.
— Ну, конечно, это ведь картина для художников,— сказал Филип.— Профан в ней ничего и не увидит.
— Кто не увидит? — переспросил Хейуорд.
— Профан.
Как и большинство людей, хвастающих интересом к искусству, Хейуорд страшно боялся попасть впросак.
Он был догматиком с теми, кто не решался настаивать на своем мнении, и мягок как воск — с людьми убежденными.
Уверенность Филипа его смутила, и он смиренно выслушал его сентенцию, что только художник может быть истинным ценителем живописи, хотя она и свидетельствовала лишь о нахальстве того, кто ее высказывал.
Дня через два Филип и Лоусон устроили свою вечеринку.
Кроншоу, сделав для них исключение, согласился прийти поужинать, а мисс Чэлис вызвалась приготовить угощение.
Молодую художницу нисколько не интересовали особы одного с ней пола, и она отклонила предложение пригласить других девушек себе в помощь.
Гостями были Клаттон, Фланаган, Поттер и еще двое.
Мебели не хватало, поэтому помост для натурщицы служил столом, а гости могли сидеть либо на чемоданах, либо на полу.
Пиршество состояло из pot-au-feu[*66], приготовленного мисс Чэлис, и зажаренной в ресторанчике по соседству бараньей ноги,— когда ее подали на стол, она была еще горячая и вкусно пахла. (Мисс Чэлис отварила к ней картошку; вся мастерская пропиталась запахом тушеной моркови — тушеная морковь была любимым блюдом мисс Чэлис.) За этим последовали poires flambees — груши в горящем коньяке, которые приготовил сам Кроншоу.
Пир завершался огромным fromage de Brie[*67], который стоял на окне и забивал все другие ароматы, наполнявшие мастерскую.
Кроншоу восседал на почетном месте, на большом саквояже, поджав под себя ноги, словно турецкий паша, и благодушно улыбался окружавшей его молодежи.
По привычке он не расстался со своей шубой, хотя в маленькой мастерской жарко топилась печь. Воротник, как всегда, был поднят, на лоб надвинута неизменная шляпа; Кроншоу с удовольствием поглядывал на четыре большие фляги кьянти, которые выстроились перед ним в ряд, с бутылкой виски посредине; он сказал, что это напоминает ему тоненькую красавицу черкешенку под охраной четырех пузатых евнухов.
Для того чтобы не смущать остальных гостей, Хейуорд нарядился в костюм из домотканой шерсти и надел галстук, какой носят студенты Кембриджа.
Вид у него был до неприличия английский.
Все были с ним изысканно вежливы, и за супом разговор шел только о погоде и о политике.
Пока они дожидались бараньей ноги, наступило молчание, и мисс Чэлис закурила сигарету.
— «Рапунцель, Рапунцель, распусти свои волосы!»[*68] — сказала она ни с того ни с сего.
Изящным движением она развязала ленту — и волосы рассыпались по плечам.
Потом она встряхнула головой.— С распущенными волосами я чувствую себя куда лучше.
Большие карие глаза, тонкие, аскетические черты, белая кожа, широкий лоб — она точно сошла с картины Берн-Джонса.
У нее были узкие, красивые руки с пальцами, пожелтевшими от никотина.
Носила она свободно задрапированные туники, лиловые и зеленые.
Весь ее романтический облик живо напоминал о Кенсингтоне[*69].
Мисс Чэлис была отъявленной эстеткой, но существом благородным, добрым и очень сердечным, а вся ее претенциозность была только внешней.
Послышался стук, встреченный восторженными возгласами; мисс Чэлис отворила дверь, взяла у посыльного баранью ногу и подняла блюдо высоко над головой, словно на нем лежала голова Иоанна Крестителя; не выпуская сигареты изо рта, она приблизилась к столу торжественной и плавной походкой.
— Слава тебе, дочь Иродиады! — воскликнул Кроншоу.
Баранину ели со смаком; приятно было смотреть, с каким отменным аппетитом жует эта бледнолицая дама.
По обе стороны от нее сидели Клаттон и Поттер; ни для кого не было тайной, что ни тот, ни другой не имели оснований считать ее недотрогой.
Большинство мужчин надоедало ей месяца через полтора, но она и потом отлично умела ладить с молодыми людьми, которые отдали ей свое сердце.
Хотя она и переставала их любить, но относилась к ним по-прежнему доброжелательно; близости больше не было, но дружба оставалась.
Теперь она меланхолически поглядывала на Лоусона.
Груши пользовались большим успехом как из-за коньяка, так и потому, что мисс Чэлис настояла на том, чтобы их ели с сыром.