— Не могу понять, так ли это на самом деле вкусно или же меня сейчас стошнит,— сказала она, наевшись груш.
Но тут подали кофе с коньяком, чтобы предупредить последствия неосторожного гурманства, и все блаженно закурили.
Рут Чэлис не могла не принять артистической позы: она изящно прислонилась к Кроншоу и опустила свою прелестную голову ему на плечо.
Она вглядывалась в туманную даль времен своими трагическими глазами и лишь изредка, бросая на Лоусона долгий испытующий взгляд, тяжело вздыхала.
Настало лето, и молодых людей обуяла тяга к перемене мест.
Синее небо влекло их к морскому простору, а мягкий ветерок, шелестевший листьями платанов на бульваре, манил на лоно природы.
Все подумывали об отъезде из Парижа; обсуждали, какого размера холсты удобнее всего брать с собой; запасались акварелью для этюдов; спорили о преимуществах того или иного местечка в Бретани.
Фланаган и Поттер отправились в Конкарно; миссис Оттер, взяв мать, с врожденной тягой к тривиальности, поехала в Понт-Авен; Филип и Лоусон решили побродить по лесу Фонтенбло. Мисс Чэлис знала в Морэ отличную гостиницу, где кругом было что рисовать; место это находилось совсем недалеко от Парижа, а Филип и Лоусон рады были сэкономить на железнодорожных билетах.
К тому же там будет Рут Чэлис. Лоусон собирался писать ее портрет на открытом воздухе.
В то время Салон был полон портретами людей в саду, на солнце, с зажмуренными от яркого света глазами, с зелеными бликами на лице от освещенных лучами листьев.
Молодые люди приглашали поехать с ними и Клаттона, но тот предпочел провести лето в одиночестве.
Он только что открыл Сезанна и стремился в Прованс; он тосковал по тяжелому, плотному небу, откуда синева словно сочилась, широким, белесым от зноя дорогам, бледным крышам, с которых солнце выжгло все краски, и серым от пыли оливам.
В день, когда все они, кончив утренний урок, собирались в путь, Филип, складывая рисовальные принадлежности, заговорил с Фанни Прайс.
— Завтра я уезжаю,— сообщил он ей весело.
— Куда? — быстро спросила она.— Неужели совсем?
— Лицо ее вытянулось.
— На все лето.
А вы никуда не едете?
— Нет. Я остаюсь в Париже.
Думала, что останетесь и вы.
И что мы...
Она замолчала и передернула плечами.
— Но ведь здесь будет такая жарища!
Вам это страшно вредно.
— Больно вас интересует, что мне вредно!
А вы куда едете?
— В Морэ.
— Туда едет Чэлис.
Вы едете с ней?
— Мы едем с Лоусоном.
И она едет туда тоже.
Я даже не уверен, что мы едем вместе...
Из ее горла вырвался сдавленный хриплый звук, и широкое лицо залилось темной краской.
— Вот безобразие!
А я-то думала, вы человек порядочный.
Чуть не единственный здесь порядочный человек.
Она жила с Клаттоном, с Поттером, с Фланаганом и даже со стариком Фуане — вот почему он с ней так возится,— а теперь дошел черед и до вас с Лоусоном.
Ох, прямо тошно!
— Какая ерунда!
Она очень хорошая девушка.
С ней чувствуешь себя просто как с мужчиной.
— Не смейте со мной разговаривать! Не желаю я, чтобы вы со мной разговаривали!
— Но вам-то что до этого? — спросил Филип.— Вас-то уж и вовсе не касается, где я буду проводить лето.
— Я так долго об этом мечтала,— дрожащим голосом сказала она, словно разговаривая сама с собой.— Мне казалось, у вас нет денег, чтобы куда-нибудь поехать, а здесь, кроме меня, никого не останется и мы сможем вместе работать и повсюду ходить...— И тут она снова вспомнила о Рут Чэлис.— Подлая тварь! — закричала она.— Она не стоит того, чтобы с ней здоровались!
У Филипа замерло сердце.
Он был не из тех, кому кажется, что все девушки в него влюбляются; он слишком хорошо помнил, что он калека, и чувствовал себя с женщинами неловко, однако эта вспышка могла иметь только одно объяснение.
Перед ним стояла неопрятная, замызганная женщина в грязном коричневом платье, с растрепанными космами, и по щекам ее катились злые слезы.
Вид у нее был отталкивающий.
Филип кинул испуганный взгляд на дверь, от души надеясь, что кто-нибудь войдет и положит конец этой сцене.
— Мне очень жалко...— начал он.