Лоусон работал над портретом в поте лица; он простаивал возле мольберта целыми днями, покуда его держали ноги, а потом счищал все, что написал.
Он истощил бы терпение любой натурщицы, кроме Рут Чэлис.
В конце концов он совсем запутался.
— Единственное, что мне остается,— это взять новый холст и начать сначала,— сказал он.— Теперь я точно знаю, чего хочу, и дело у меня пойдет быстро.
Филип присутствовал при этой сцене, и мисс Чэлис его спросила:
— А почему вы меня не пишете?
Вы могли бы многому научиться, глядя, как работает мистер Лоусон.
Мисс Чэлис была женщиной деликатной и всегда называла своих любовников по фамилии.
— Я был бы очень рад. Если Лоусон не возражает...
— А мне-то что! — сказал Лоусон.
Филип первый раз в жизни брался за портрет, и начинал он с трепетом, но и с гордостью.
Сев рядом с товарищем, он писал так, как писал тот.
Ему помогали и пример, и советы, на которые не скупились ни Лоусон, ни мисс Чэлис.
Наконец Лоусон кончил портрет и решил показать его Клаттону.
Клаттон только что вернулся в Париж.
Из Прованса он как-то незаметно перебрался в Испанию — ему очень хотелось посмотреть Веласкеса в Мадриде,— а потом поехал в Толедо.
Там он пробыл три месяца и вернулся, твердя незнакомое товарищам имя: он рассказывал удивительные вещи о художнике, которого звали Эль Греко. Но изучить его, оказывается, можно только в Толедо.
— Я о нем давно слышал,— сказал Лоусон.— Это старый мастер, который отличался тем, что писал так же плохо, как современные художники.
Клаттон, еще более молчаливый, чем всегда, ничего не ответил и язвительно поглядел на Лоусона.
— Вы покажете нам работы, которые привезли из Испании? — спросил Филип.
— Я ничего не писал в Испании. Мне было некогда.
— А что же вы там делали?
— Думал.
С импрессионистами я, кажется, покончил; через несколько лет они будут казаться мелкими и поверхностными.
Мне хочется перечеркнуть все, чему я учился, и начать сызнова.
Когда я вернулся, я уничтожил все мои картины.
У меня в мастерской теперь нет ничего, кроме мольберта, красок и чистых холстов.
— Что вы намерены делать?
— Не знаю.
Мне еще не очень ясно, чего мне хочется.
Говорил он медленно, как-то чудно?, словно прислушивался к чему-то невнятному.
В нем бродили странные силы, в которых он сам не отдавал себе отчета, хотя они мучительно искали выхода.
Это душевное напряжение ощущали все.
Лоусон боялся его критики, хотя и напросился на нее сам, и хотел смягчить удар, делая вид, будто ему безразлично мнение Клаттона, однако Филип знал, как он будет счастлив, если Клаттон его похвалит.
А тот молча вглядывался в портрет, потом мельком посмотрел на стоявшую на мольберте картину Филипа.
— А это что? — спросил он.
— Да я вот тоже пытался написать портрет.
— Усердная обезьяна,— пробормотал Клаттон.
Он снова повернулся к холсту Лоусона.
Филип покраснел, но смолчал.
— Ну, как по-вашему? — не выдержал Лоусон.
— Хорошая лепка лица,— сказал Клаттон.— И, по-моему, очень хороший рисунок.
— Как вы думаете, пропорции правильные?
— Вполне.
Лоусон радостно заулыбался.
Он встряхнулся, как вымокший под дождем пес.
— Знаете, мне ужасно приятно, что вещь вам нравится.
— Она мне не нравится.
Я считаю, что она никому не нужна.
Лицо Лоусона вытянулось, и он с изумлением воззрился на Клаттона, не понимая, что? тот хочет сказать. Клаттон не умел выражать своих мыслей, говорил он будто через силу.