— Да. Она, по-моему, не выходила уже дня два.
Филип взбежал наверх и постучал.
Ответа не было.
Он позвал ее по имени.
Дверь была заперта, и, заглянув в скважину, он увидел, что ключ торчит в замке.
— Господи, неужели она что-нибудь с собой сделала? — воскликнул он вслух.
Он побежал вниз и сказал привратнику, что мисс Прайс, несомненно, у себя в комнате.
Он получил от нее письмо и боится, не случилось ли какого-нибудь несчастья.
Филип предложил взломать дверь.
Угрюмый привратник, который едва слушал его, перепугался; он заявил, что не может взять на себя такую ответственность и вломиться в комнату, надо сходить за commissaire de police[*78].
Они вдвоем отправились в bureau[*79], а потом вызвали слесаря.
Филип узнал, что мисс Прайс не платила за квартиру последние три месяца; на Новый год она не сделала привратнику положенного по традиции подарка.
Вчетвером они снова поднялись наверх и опять постучали в дверь.
Ответа по-прежнему не было.
Слесарь принялся за дело, и наконец они вошли в комнату.
Филип вскрикнул и инстинктивно закрыл лицо руками.
Несчастная женщина висела на веревке, которую она прикрепила к крюку в потолке, ввинченному кем-то из прежних обитателей, для того чтобы подвесить полог.
Она сдвинула в сторону свою узенькую кровать и встала на стул, который потом оттолкнула ногой.
Стул лежал на боку посреди комнаты.
Веревку перерезали.
Тело уже давно остыло.
ГЛАВА 49
История, которая постепенно открылась Филипу, была ужасна.
Женщин, учившихся с Фанни Прайс в «Амитрано», обижало, что она никогда не участвовала в их веселых пирушках в ресторане, однако причина тут была самая простая: Фанни страдала от жесточайшей нужды.
Филип вспомнил их совместный обед вскоре после того, как он приехал в Париж, и ее зверский аппетит, который вызвал у него тогда отвращение; теперь он понимал, что ела она с такой жадностью потому, что была смертельно голодна.
Привратник рассказал ему, как она питалась.
Ей каждый день оставляли бутылку молока, и она сама покупала себе булку; съев половину хлеба и выпив полбутылки молока в обед, она, вернувшись из школы, доедала остальное на ужин.
И так день за днем.
Филип с болью думал о том, что ей приходилось выносить.
Она ни разу никому не призналась в том, что беднее других, но ее гроши явно подходили к концу, и последнее время она уже больше не могла посещать студию.
В ее каморке почти не было мебели и, кроме потрепанного коричневого платья, которое она всегда носила, не нашлось никакой одежды.
Филип порылся в ее вещах в поисках адреса кого-нибудь из ее друзей, с кем он мог бы снестись.
Он нашел клочок бумаги, на котором раз десять было написано его имя.
Эта бумажка его потрясла.
По-видимому, она и в самом деле его любила; он подумал об иссохшем теле, которое висело на крюке, вбитом в потолок, и его охватила дрожь.
Но, если она его любила, почему она не позволила ему ей помочь?
Он с радостью сделал бы все, что мог.
Его мучила совесть — ведь он не пожелал заметить, что она относится к нему с каким-то особенным чувством, и теперь слова в ее письме: «Мысль о том, что кто-нибудь, кроме вас, коснется меня, невыносима» — звучали так трагически.
Она умерла с голоду.
В конце концов Филип нашел письмо, подписанное «твой любящий брат Альберт».
Письмо это было почти трехнедельной давности, откуда-то из Сербитона, и в нем этот брат отказывал в займе пяти фунтов стерлингов.
У него жена и дети, о которых он должен заботиться, он не считает себя вправе бросаться деньгами и советует Фанни вернуться в Лондон и поискать место.
Филип дал телеграмму Альберту Прайсу и через некоторое время получил ответ:
«ГЛУБОКО ОПЕЧАЛЕН, КРАЙНЕ ЗАТРУДНИТЕЛЬНО БРОСИТЬ ДЕЛО. НЕУЖЕЛИ МОЕ ПРИСУТСТВИЕ НЕОБХОДИМО. ПРАЙС».
Филип сухо подтвердил, что его присутствие необходимо. Наутро в мастерской появился незнакомый ему человек.
— Моя фамилия Прайс,— объявил он Филипу.
Это был плебейского вида мужчина в черном костюме и котелке, перевязанном лентой из черного крепа; в его внешности было что-то нескладное, как и у Фанни; на лице топорщились щетинистые усы, и разговаривал он с простонародным лондонским акцентом.
Филип пригласил его войти, и, покуда он рассказывал подробности трагического происшествия, мистер Прайс исподтишка разглядывал мастерскую.
— Мне ведь необязательно ее видеть, правда? — спросил Альберт Прайс.— Нервы у меня не слишком крепкие, и любая ерунда меня расстраивает.
Он разговорился.