Мистер Прайс торговал резиновыми изделиями; у него была жена и трое детей.
Фанни служила гувернанткой, и он никак не мог взять в толк, зачем ей понадобилось бросить работу и отправиться в Париж.
— И я, и миссис Прайс говорили ей, что Париж — не место для молодой девушки.
И художеством денег не заработаешь, прибыли от него что от козла молока.
Мистер Прайс явно не ладил с сестрой и рассматривал ее самоубийство как последнюю гадость, которую она ему устроила.
Ему не хотелось признавать, что на самоубийство ее толкнула нищета,— это как-никак бросало тень на семью.
У него возникла мысль, что ее поступок мог быть вызван более уважительной причиной.
— А может, тут какие-нибудь неприятности по женской части?
Понятно, что? я имею в виду, а? Ведь это же Париж и все такое.
Могла наложить на себя руки, чтобы скрыть позор.
Филип почувствовал, что краснеет, и мысленно выругал себя за отсутствие самообладания.
Острые, как буравчики, глаза Прайса, казалось, подозревали его в нечистой игре.
— А я уверен, что ваша сестра была абсолютно добродетельна,— ответил он колючим тоном.— Она покончила с собой потому, что умирала с голоду.
— Ну что ж, это нехорошо по отношению к ее родным, мистер Кэри.
Стоило ей мне написать...
Разве я позволил бы сестре нуждаться?
Филип узнал его адрес из письма, в котором Прайс отказывал дать сестре взаймы; однако он только пожал плечами — какой теперь толк его попрекать?
Филипу был отвратителен этот человек, и он хотел поскорее с ним распрощаться.
Да и Альберт Прайс предпочитал побыстрее покончить со всеми формальностями и вернуться в Лондон.
Они пошли в комнатушку, где жила Фанни.
Альберт Прайс поглядел на картины и на обстановку.
— Я не говорю, что разбираюсь в искусстве,— сказал он.— Но за эти картины все-таки можно будет что-нибудь получить, как вы думаете?
— Ничего,— сказал Филип.
— Мебель не стоит и десяти шиллингов.
Альберт Прайс не говорил по-французски, и Филипу пришлось взять все хлопоты на себя.
Казалось, так никогда и не удастся предать земле и успокоить это бедное тело: надо было получать в одном присутственном месте какие-то бумаги и подписывать их в другом; обойти множество всяких должностных лиц.
Три дня Филип бегал с утра до ночи.
Наконец они с Альбертом Прайсом проводили катафалк на кладбище Монпарнас.
— Я хочу, чтобы все было как у людей,— заявил Альберт Прайс,— но зря деньги переводить не стоит.
Краткая церемония казалась особенно гнетущей в это холодное серенькое утро.
На похороны пришло несколько человек, которые были знакомы с Фанни Прайс по студии: миссис Оттер (потому что она была massiere и считала это своим долгом), Рут Чэлис (потому что у нее было доброе сердце), Лоусон, Клаттон и Фланаган.
Все они недолюбливали покойную, когда она была жива.
Филип, озираясь, увидел, как тесно стоят повсюду памятники (одни — простые и бедные, другие — безвкусные, аляповатые и безобразные), и почувствовал отвращение: все вокруг было невыносимо убогим.
Когда похороны кончились, Альберт Прайс пригласил Филипа пообедать.
Филип уже видеть его не мог, к тому же он смертельно устал; последние дни его мучила бессонница, ему без конца мерещилась Фанни Прайс в своем рваном коричневом платье — она висела на крюке, вбитом в потолок... Однако он не смог придумать предлога для отказа.
— Вы меня сведите куда-нибудь, пусть нас с вами накормят по-барски.
А то мои нервы от всей этой истории совсем разъехались.
— Тут поблизости, пожалуй, лучшее место — «Лавеню»,— ответил Филип.
Альберт Прайс со вздохом облегчения уселся на бархатный диванчик.
Он заказал сытный обед и бутылку вина.
— Ну, слава богу, кончено,— сказал он.
Он задал Филипу обиняком несколько вопросов, и тот понял, что мистера Прайса интересует, как живут в Париже художники.
Жизнь эта казалась ему предосудительной, но он умирал от любопытства, желая поподробнее разузнать о тех оргиях, которые рисовало ему воображение.
Воровато подмигивая и подхихикивая, он намекал, что его не проведешь: пусть ему Филип голову не морочит, он ведь человек бывалый, понимает, что к чему.
Мистер Прайс спросил Филипа, знает ли он те местечки на Монмартре, о которых идет такая слава от самого Темпль-бара до биржи?
Эх, хотелось бы и ему побывать в «Мулен Руж».
Обед был превосходный, а вино и того лучше.
Хорошее пищеварение настраивало Альберта Прайса на все более игривый лад.
— А ну-ка, возьмем немножко коньячку,— сказал он, когда им подали кофе.— Где наша не пропадала!
Он потирал руки.