— Знаете, а я ведь подумываю, не остаться ли мне здесь на ночь. Поеду завтра.
Как насчет того, чтобы провести вечерок вместе?
— Черта с два я соглашусь водить вас сегодня по Монмартру!
— Да, наверно, это не очень прилично.
Он сказал это так серьезно, что Филип усмехнулся.
— К тому же такая прогулка может пагубно отразиться на ваших нервах,— произнес он внушительно.
Альберт Прайс решил, что тогда ему лучше выехать в Лондон поездом в четыре часа, и распрощался с Филипом.
— Ну что ж, пока, старина.
Знаете что? Я постараюсь как-нибудь опять приехать в Париж и непременно дам вам знать.
А тогда уж мы с вами кутнем вовсю!
В этот день Филип был слишком взвинчен, чтобы работать; он сел в автобус и переехал на ту сторону реки поглядеть, не выставлены ли новые картины у Дюран-Рюэля.
Потом пошел бродить по бульварам.
День был студеный и ветреный.
Мимо него спешили прохожие, поплотнее запахнув пальто и съежившись от холода; лица у них были озябшие и озабоченные.
Ну и ледяной же, наверно, холод там, в могиле на кладбище Монпарнас, среди всех этих белых надгробий.
Филип почувствовал себя одиноким и вдруг затосковал по дому.
Ему захотелось к людям.
В этот час Кроншоу работает, а Клаттон не любит незваных гостей; Лоусон пишет новый портрет Рут Чэлис и рассердится, если ему помешают.
Филип решил сходить к Фланагану.
Тот рисовал, но обрадовался случаю бросить кисти и поболтать.
В мастерской у него было уютно — американец был богаче своих товарищей — и тепло; Фланаган стал готовить чай.
Филип поглядел на два портрета, которые тот собирался выставить в Салоне.
— Это, конечно, нахальство, что я посылаю туда свою мазню,— сказал Фланаган,— но мне наплевать.
Пошлю, и все.
Вы считаете, что это дерьмо?
— Не такое дерьмо, как я думал,— сказал Филип.
Портреты, к его удивлению, были написаны с настоящим мастерством.
Все трудности умело обойдены и мазки положены с неожиданной и даже привлекательной смелостью.
Фланаган, не имея школы и не зная техники, писал свободно, словно всю жизнь отдал искусству.
— Если бы картину было запрещено рассматривать дольше чем тридцать секунд, вас бы считали великим мастером,— пошутил Филип.
У молодых людей не было принято портить друг друга чрезмерными комплиментами.
— У нас в Америке ни у кого нет больше тридцати секунд, чтобы смотреть на картину,— засмеялся американец.
Фланаган, хотя и был самым легкомысленным существом на свете, обладал той обаятельной душевной мягкостью, которую в нем трудно было заподозрить.
Стоило кому-нибудь заболеть — и он превращался в усердную сиделку.
Его веселый нрав действовал лучше любого лекарства.
Как и многие его соотечественники, он был лишен свойственного англичанам страха перед сентиментальностью, который держит их в узде; не боясь проявления чувств, он позволял себе выказывать горячее участие к попавшему в беду приятелю.
Он сразу заметил, как Филип угнетен тем, что ему пришлось пережить, и с искренней теплотой принялся его забавлять.
Нарочно злоупотребляя американизмами, которые, как он знал, всегда смешат англичан, Фланаган, не умолкая, остроумно и весело болтал.
Через некоторое время они отправились обедать, а потом в «Гэте Монпарнас» — место, где Фланаган особенно любил развлекаться.
К концу вечера он был уже безудержно весел.
Он много выпил, но куда больше опьянел от собственной жизнерадостности, чем от алкоголя.
Потом Фланаган предложил отправиться в «Баль Бюлье», и Филип, чувствуя себя слишком усталым, чтобы лечь спать, охотно согласился.
Они уселись за столик на возвышении сбоку — это был небольшой помост, откуда можно было наблюдать за танцами,— и заказали пиво.
Вдруг Фланаган заметил какую-то приятельницу и с воплем перепрыгнул через загородку вниз.
Филип разглядывал танцующих.
В «Бюлье» не ходила великосветская публика.
Был четверг, но в зале царила теснота.
Тут были и студенты различных факультетов, но в основном служащие или приказчики, одетые в будничные костюмы спортивного покроя из магазина готового платья или нескладно сшитые визитки. Танцевали в шляпах: их никто не снимал, так как положить их было некуда.
Женщины были, видимо, служанки или размалеванные потаскушки, однако в большинстве своем — продавщицы, наряженные бедно, с дешевой претензией на моду, царящую по ту сторону реки.
Проститутки старались походить на знаменитых артисток варьете или на танцовщиц; ресницы их были густо намазаны тушью, а щеки вызывающе алели.