— Что ты тут вытворяешь со своими кубиками?
Разве ты не знаешь, что нельзя играть по воскресеньям?
Филип с испугом воззрился на дядю и по привычке густо покраснел.
— Дома я всегда играл,— возразил он.
— Не верю, чтобы твоя дорогая мама позволяла тебе совершать такой грех.
Филип не знал, что это грех, но если так, ему не хотелось, чтобы его маму подозревали в потворстве греху.
Понурив голову, он молчал.
— Разве ты не знаешь, что большой грех — играть по воскресеньям?
Отчего, по-твоему, этот день называют днем отдохновения?
Вечером ты пойдешь в церковь, как же ты предстанешь перед своим создателем, если в этот день нарушил одну из его заповедей?
Мистер Кэри приказал Филипу немедленно убрать кубики и не ушел, пока мальчик не сделал этого.
— Ты гадкий мальчик,— повторял он.— Подумай, как ты огорчаешь свою бедную мамочку, которую ангелы взяли на небо!
Филипу очень хотелось заплакать, но он с детства не выносил, когда кто-нибудь видел его слезы; сжав зубы, он сдерживал рыдания.
Мистер Кэри уселся в кресло и стал перелистывать книгу.
Филип прижался к окну.
Дом священника стоял в глубине сада, отделявшего его от дороги на Теркенбери; из окна столовой была видна полукруглая полоска газона, а за ней до самого горизонта — зеленые поля.
Там паслись овцы.
Небо было серенькое и сиротливое.
Филип почувствовал себя глубоко несчастным.
Скоро пришла Мэри-Энн, чтобы накрыть на стол к чаю, и сверху спустилась тетя Луиза.
— Ты хорошо вздремнул, Уильям? — спросила она.
— Нет.
Филип поднял такой шум, что я не мог сомкнуть глаз.
Священник допустил неточность: спать ему мешали собственные мысли; угрюмо прислушиваясь к разговору, Филип подумал, что шум был слышен только секунду; непонятно, почему дядя не спал до или после того, как рухнула башня.
Миссис Кэри спросила, что произошло, и священник, изложив ей все обстоятельства дела, пожаловался:
— Он даже не счел нужным извиниться.
— Ах, Филип, я уверена, что ты жалеешь о своей шалости,— сказала миссис Кэри, боясь, что мальчик покажется дяде бо?льшим сорванцом, чем он был на самом деле.
Филип промолчал.
Он продолжал жевать хлеб с маслом, сам не понимая, какая сила мешает ему попросить прощения.
Уши у него горели, к горлу подступил комок, но он не мог выдавить ни слова.
— Напрасно ты дуешься, от этого твой поступок становится только хуже,— сказала миссис Кэри.
Чай допили в гробовом молчании.
Миссис Кэри то и дело поглядывала исподтишка на Филипа, но священник намеренно его не замечал.
Увидев, что дядя пошел наверх собираться в церковь, Филип тоже взял в прихожей пальто и шляпу, но священник, сойдя вниз, сказал:
— Сегодня ты в церковь не пойдешь.
В таком душевном состоянии не входят в дом божий.
Филип не произнес ни слова.
Он чувствовал, что его глубоко унизили, и щеки его побагровели.
Он молча смотрел, как дядя надевает просторный плащ и широкополую шляпу.
Миссис Кэри, как всегда, проводила мужа до двери, а потом сказала Филипу:
— Не огорчайся. В будущее воскресенье ты не станешь больше проказничать, правда? И дядя возьмет тебя вечером в церковь.
Сняв с него пальто и шляпу, она отвела его в столовую.
— Давай почитаем вместе молитвы и споем псалмы под фисгармонию.
Хочешь?
Филип решительно помотал головой.
Миссис Кэри была обескуражена.
Как же ей с ним быть, если он не хочет читать молитвы?
— Что же нам тогда делать, пока не вернется дядя? — беспомощно спросила она.
Филип наконец-то прервал молчание:
— Оставь меня в покое!