— Тебе все равно здесь делать нечего, почему бы тебе не написать мой портрет?
— Да тебе же будет скучно позировать.
— Нисколько. Наоборот.
— Ладно, посмотрим.
Филипа забавляло его тщеславие.
Дядя не мог скрыть, что ему до смерти хочется, чтобы с него писали портрет.
Получить что-нибудь даром — от такой возможности не отказываются.
Дня два он ограничивался туманными намеками.
Он журил Филипа за лень, допытывался, когда же он начнет работать, а потом стал рассказывать всем и каждому, что Филип собирается его рисовать.
Наконец в первый же дождливый день мистер Кэри после завтрака заявил племяннику:
— А что, если тебе сегодня с утра начать мой портрет?
Филип отложил книгу, которую читал, и откинулся в кресле.
— Я бросил живопись,— сказал он.
— То есть как? — спросил дядя, не веря своим ушам.
— Не вижу смысла быть посредственным художником, а выходит, что на большее мне рассчитывать нечего.
— Вот тебе раз!
А ведь, отправляясь в Париж, ты был твердо уверен, что ты гений.
— Я ошибался.
— Мне лично кажется, что, когда человек выбирает профессию, ему должно быть стыдно ее бросать!
По-моему, тебе просто не хватает упорства.
Филипа даже обидело, что дядя не замечает, сколько героизма в его отречении!
— Кто за все берется, тому ничего не удается,— продолжал наставлять его священник.
Филип ненавидел эту поговорку: она казалась ему бессмысленной.
Дядя не раз ее повторял, когда у них шли разговоры о том, что он хочет бросить бухгалтерию.
Вот и сейчас пословица напомнила опекуну о тех временах.
— Ты уже не мальчик, пора бы и угомониться.
Сначала выдумал, что хочешь стать присяжным бухгалтером, потом тебе это надоело, и ты захотел стать художником.
А теперь вот, пожалуйте, опять передумал.
Все это указывает на...
Он запнулся, решая, о каких недостатках это в самом деле свидетельствует, но Филип за него докончил фразу:
— ...отсутствие силы воли и способностей, недостаток предусмотрительности и мягкотелость.
Священник быстро взглянул на Филипа, чтобы проверить, не смеется ли тот над ним.
Лицо у племянника было серьезное, однако в глазах пряталась какая-то подозрительная усмешка.
Право же, Филипу не мешает стать чуть-чуть солиднее.
Мистер Кэри решил, что неплохо было бы слегка отрезвить молодого человека.
— Твои денежные дела больше меня не касаются.
Ты теперь сам себе хозяин; однако имей в виду, что на весь век денег твоих не хватит, а физическое убожество, с которым ты, к несчастью, родился, отнюдь не поможет тебе зарабатывать на жизнь.
Филип уже знал, что, когда люди на него сердятся, они прежде всего напоминают ему о его хромоте.
И неприязнь его к человечеству основывалась на том, что почти никто не мог устоять перед этим искушением.
Но он приучил себя не показывать виду, что такой разговор причиняет ему боль.
Теперь он умел бороться даже со своей привычкой густо краснеть, которая доставляла ему такие огорчения в детстве.
— Как ты справедливо заметил,— ответил он,— мои денежные дела не имеют к тебе никакого касательства — я сам себе хозяин.
— Но ты должен признать, что я был прав, когда всячески сопротивлялся твоей затее учиться живописи.
— Да как сказать!
Человек куда больше учится на ошибках, которые он делает по собственной воле, чем на правильных поступках, совершенных по чужой указке.
Но теперь я пожил всласть и могу взяться за настоящее дело.
— И что же ты намерен делать?
Филип не знал, что ответить: ведь он еще сам как следует ничего не решил.
На ум ему приходили десятки профессий.
— Самое подходящее для тебя — это пойти по стопам отца и стать врачом.