— Как ни странно, но именно так я и намерен поступить.
В числе других профессий он подумывал и о медицине, главным образом потому, что это занятие давало человеку свободу, а посидев в конторе, он решил никогда и ни под каким видом не повторять этого опыта; ответил же он священнику просто сгоряча.
Однако ему чем-то понравилось, что он вот так, с маху принял решение, и он тут же сказал себе, что осенью поступит в институт, где учился его отец.
— Итак, два года, проведенные в Париже, можно сказать, пошли прахом?
— Не думаю.
Я славно прожил эти два года и научился кое-каким полезным вещам.
— Чему?
Филип задумался. Ему захотелось поддразнить дядю.
— Научился смотреть человеку на руки, чего никогда раньше не делал.
Стал видеть не просто дома и деревья, а замечать, как они выглядят на фоне неба.
И еще научился тому, что тени — не черные, а цветные.
— Думаешь, это остроумно?
Я нахожу твое легкомыслие совершенно идиотским!
ГЛАВА 53
Захватив газету, мистер Кэри удалился в свой кабинет.
Филип пересел в кресло дяди (единственное удобное в комнате) и посмотрел в окно на завесу проливного дождя.
Даже в эту унылую погоду зеленые поля, тянувшиеся до горизонта, дышали покоем.
Во всей природе была какая-то душевность, очарование, которых он прежде не замечал.
Два года, проведенные во Франции, открыли ему глаза на красоту родного пейзажа.
Филип с улыбкой подумал о негодовании дяди.
Какое счастье, что он родился с ироническим складом ума.
Он уже стал понимать, чего он лишился из-за того, что смерть так рано унесла его отца с матерью.
Это несчастье раз навсегда исковеркало его отношение к жизни.
Родительская любовь — единственное бескорыстное чувство на свете.
Он вырос среди чужих и редко встречал сердечное и чуткое к себе отношение.
Он стал рано гордиться своим самообладанием.
Оно было воспитано издевательствами однокашников.
И они же потом называли его черствым и бессердечным.
Он научился сохранять внешнее спокойствие, владеть собой при любых обстоятельствах, не выставлять напоказ своих переживаний.
Люди считали его бесчувственным, но он-то знал, что целиком находится во власти своих чувств: малейшее внимание, которое ему оказывали, так его трогало, что порой он не решался заговорить, боясь, что голос у него задрожит.
Он вспоминал горечь своих школьных лет, унижения, которым подвергался, злые насмешки товарищей, внушившие ему болезненную мнительность; он вспоминал щемящее чувство одиночества, которое испытал потом, разочарования, отчаяние — мир, в который он вошел, сулил его богатой фантазии одно, а на деле получалось совсем другое.
И все-таки он умел смотреть на себя со стороны с иронической улыбкой.
«Ей-богу, если бы не мое легкомыслие, я бы повесился»,— весело подумал он.
Он вспомнил ответ, который дал дяде на вопрос, чему он научился в Париже.
Он научился там куда большему, чем сказал.
В памяти его сохранились разговор с Кроншоу и брошенная им фраза, хоть и не блиставшая новизной, но заставившая Филипа задуматься.
— Милый мой,— заметил Кроншоу,— такой штуки, как абстрактная мораль, вообще не существует.
Когда Филип перестал верить в бога, он почувствовал, что скинул с плеч тяжелое бремя; избавившись от чувства ответственности, которое отягощало каждый его поступок — ибо теперь от этого поступка не зависело спасение его бессмертной души,— он испытал блаженное чувство свободы.
Но он понял, что это — только иллюзия.
Отринув веру, в которой он был воспитан, он сохранил нетронутой ее неотъемлемую часть — мораль.
Отныне он решил додумываться до всего сам.
Он больше не будет рабом предрассудков.
Долой узаконенные представления о добродетели и пороке, о добре и зле — он сам установит для себя жизненные правила.
Да и нужны ли какие-нибудь правила вообще?
Это еще следовало выяснить.
Многое, что он почитал, явно имело цену только потому, что было привито ему с детства.
Он прочел немало книг, но и они ему не помогли: ведь книги тоже основывались на христианской морали; даже те писатели, которые твердили, будто не верят в бога, не успокаивались, пока не выдумывали своей этической системы, во всем согласной с нагорной проповедью.
Вряд ли стоило одолевать толстый фолиант, чтобы узнать в конце простую истину: поступай так, как поступают другие.
Филипу нужно было знать, как себя вести, и он надеялся это выяснить, не поддаваясь чужим влияниям.
Но жизнь шла своим чередом, и пока он не установил собственных правил поведения, он дал себе совет: