— Да.
По-видимому, ее любопытство было удовлетворено.
Она отошла; в этот поздний час никого за ее столиками не было, и она погрузилась в чтение дешевого романа.
В то время книжный рынок был завален макулатурой, изготовляемой литературными поденщиками на потребу малограмотному читателю.
Филип был окрылен — она сама с ним заговорила; он уже предвкушал тот день, когда сможет отыграться и выложить ей все, что о ней думает.
Ну и приятно же будет сказать, как он ее презирает.
Он посмотрел на нее.
У нее и в самом деле красивый профиль; удивительно: у английских девушек из простонародья часто бывают такие тонкие лица, что просто дух захватывает; но от ее лица веяло ледяным холодом, а зеленоватый оттенок кожи придавал ему нездоровый вид.
Все официантки были одеты одинаково: простые черные платья с белым передником, нарукавниками и наколкой.
Пока она сидела, склонившись над книгой (и шевелила губами, читая), Филип сделал с нее карандашный набросок на листке бумаги, который нашел в кармане; уходя, он оставил его на столе.
Это была удачная мысль: когда он пришел на следующий день, она ему улыбнулась.
— Вот не думала, что вы умеете рисовать,— сказала она.
— Я два года учился живописи в Париже.
— Я показала картинку, которую вы вчера оставили, нашей заведующей,— она прямо рот разинула.
Это вы меня срисовали?
— Вас,— сказал Филип.
Когда она отправилась за чаем, к нему подошла другая официантка.
— Я видела,— сказала она,— какую вы нарисовали картинку с мисс Роджерс.
Как живая, точь-в-точь!
Так он узнал ее фамилию; когда пришло время спросить счет, он ее окликнул.
— Оказывается, вы знаете, как моя фамилия,— сказала она, подойдя.
— Мне ее назвала ваша подружка, когда говорила со мной насчет рисунка.
— Она хочет, чтобы вы и ее нарисовали.
И даже не думайте.
А то как станут все приставать, конца этому не будет.— Она добавила без всякой паузы, с какой-то странной непоследовательностью: — Где этот парень, который ходил сюда с вами?
Он что, уехал?
— Оказывается, вы его запомнили,— сказал Филип.
— Что ж, он симпатичный молодой человек.
Филип вдруг поймал себя на каком-то непривычном ощущении.
У Дансфорда были красивые вьющиеся волосы, свежий цвет лица и великолепная улыбка.
Филип с завистью подумал об этих его преимуществах.
— Мой приятель влюбился,— сказал он со смешком.
Медленно прихрамывая по дороге домой, Филип мысленно повторял весь их разговор.
Теперь она с ним стала очень мила.
Как-нибудь, когда представится случай, он предложит нарисовать ее получше; это должно ей понравиться: у нее необыкновенное лицо и прелестный профиль, даже зеленоватый цвет кожи казался ему привлекательным.
Он попытался с чем-нибудь его сравнить; сперва ему пришел на память гороховый суп, но он с негодованием отбросил подобное сравнение, потом он подумал о лепестках чайной розы — такой цвет у ее бутона, если его раскрыть, пока он еще не распустился.
Он уже не чувствовал к ней вражды.
«А она довольно милая»,— сказал он себе.
С его стороны глупо на нее обижаться — наверно, он сам виноват: она не хотела грубить, ему давно пора привыкнуть, что он с первого взгляда производит на людей дурное впечатление.
Успех рисунка ему льстил; теперь, когда она знала за ним этот маленький талант, она смотрела на него с бо?льшим интересом.
На следующий день он места себе не находил.
Ему даже пришла в голову мысль пойти в кафе позавтракать, но он знал, что в это время там полно народу и Милдред все равно не сумеет с ним поговорить.
Он уже давно прекратил чаепития с Дансфордом и ровно в половине пятого (раз десять посмотрев на часы) отправился в кафе.
Милдред сидела к нему спиной.
Она разговаривала с тем самым немцем, которого Филип раньше видел здесь ежедневно. Две недели назад он пропал и больше не показывался.
Она смеялась, слушая, что он говорит.
Смех у нее был резкий, вульгарный, Филипа даже передернуло.
Он ее окликнул, но она не обратила внимания; он позвал ее снова; наконец, рассердившись — Филип был не слишком терпелив,— он постучал тростью по столу.
Она подошла с недовольным видом.
— Здравствуйте,— сказал он.