Она видела, как дергаются у него плечи.
Миссис Кэри испугалась.
Ее всегда поражала выдержка этого ребенка.
Она ни разу не видела его плачущим.
А теперь она поняла, что спокойствие его было только внешним, ему было просто стыдно показывать свои чувства — он плакал тайком от всех.
Забыв, что муж не любит, когда его будят, она ворвалась в гостиную.
Мистер Кэри поднялся и скинул с ног плед.
— Почему? О чем он плачет?
— Не знаю...
Ах, Уильям, ужасно, что мальчик так горюет!
А что, если это наша вина?
Будь у нас свои дети, мы бы, наверно, знали, как с ним обращаться.
Мистер Кэри растерянно на нее глядел.
Он чувствовал себя совершенно беспомощным.
— Не может ведь он плакать оттого, что я велел ему выучить молитву!
Там всего каких-нибудь десять строк...
— Как ты думаешь, можно мне отнести ему какую-нибудь книжку с картинками?
У нас ведь есть книжки о святой земле.
В этом же нет ничего дурного!
— Пожалуйста, я не возражаю.
Миссис Кэри пошла в кабинет.
Книги были единственной страстью мистера Кэри — он ни разу не съездил в Теркенбери без того, чтобы часок-другой не провести у букиниста, и всегда привозил домой четыре или пять пожелтевших томов.
Читать он их не читал — охота к этому занятию была давно потеряна, но с удовольствием листал страницы, рассматривал картинки, если книга была иллюстрирована, и приводил в порядок переплет.
Больше всего он любил дождливые дни: можно было со спокойным сердцем никуда не выходить и, вооружившись банкой клея и сырым белком, подклеивать телячью кожу какого-нибудь видавшего виды фолианта.
У священника было множество старых книг, украшенных гравюрами, с описаниями путешествий; миссис Кэри быстро отыскала среди них те, где рассказывалось про Палестину.
Она нарочно покашляла за дверью, чтобы Филип успел вытереть слезы, понимая, что ему будет стыдно, если его застигнут плачущим, и с шумом подергала дверную ручку.
Когда она вошла, Филип сидел, уставившись в молитвенник и заслонив глаза руками, чтобы скрыть следы слез.
— Ну как, выучил молитву? — спросила она.
Он ответил не сразу, и она поняла, что мальчик боится, как бы голос у него не дрогнул.
Миссис Кэри почему-то страшно смутилась.
— Я не могу выучить ее наизусть,— произнес он наконец не очень твердо.
— Ну и бог с ней,— весело сказала она.— И не надо.
Вот, я тебе принесла книжек с картинками.
Поди сюда, сядь ко мне на колени, давай посмотрим вместе.
Филип соскользнул со стула и, хромая, подошел к ней.
Глаза у него были опущены, чтобы она не видела, какие они красные.
Миссис Кэри его обняла.
— Погляди,— сказала она.— Вот здесь родился наш Спаситель.
Она показала ему восточный город с плоскими крышами, куполами и минаретами.
Впереди росло несколько пальм, а в тени их отдыхали два араба с верблюдами.
Филип провел рукой по картинке, словно хотел пощупать стены домов и широкие одежды кочевников.
— Прочти, что тут написано,— попросил он.
Миссис Кэри своим тусклым голосом прочла ему текст на противоположной странице — романтические впечатления какого-то путешественника по Востоку в тридцатые годы девятнадцатого века. Манера рассказа, может, и была слегка напыщенной, но он был проникнут тем искренним восхищением, которое Восток вызывал у поколения, жившего после Байрона и Шатобриана.
Минуты через две Филип прервал ее:
— Я хочу посмотреть другую картинку.
Когда вошла Мэри-Энн и миссис Кэри поднялась, чтобы помочь ей расстелить скатерть, Филип взял книгу и поспешно просмотрел все картинки.
Тетя Луиза с трудом уговорила его отложить книгу, пока они пили чай.
Он позабыл о своих отчаянных усилиях выучить молитву, позабыл свои слезы.
На другой день шел дождь, и он снова попросил дать ему книжку.
Миссис Кэри принесла ее с радостью.