Студенты собрались после каникул, и как-то раз он зашел с Дансфордом выпить чаю в закусочную той же фирмы, которой принадлежало кафе, где служила Милдред.
Хорошо знакомая форма официанток нагнала на него такую тоску, что он не мог разжать губ.
Ему вдруг пришло в голову, что Милдред могли перевести в другое кафе и в один прекрасный день он внезапно столкнется с ней лицом к лицу.
От одной этой мысли он побледнел и перепугался, как бы Дансфорд этого не заметил; Филип совсем онемел; он с трудом делал вид, будто слушает собеседника, болтовня Дансфорда выводила его из себя. С величайшим усилием он сдерживался, чтобы не прикрикнуть на приятеля и не попросить его ради Христа помолчать...
Но вот настал день экзаменов.
Когда пришла его очередь, Филип уверенно подошел к столу экзаменатора.
Он ответил на три или четыре вопроса.
Потом экзаменатор стал показывать ему различные препараты; Филип так редко посещал лекции, что, как только его спросили о том, чего нельзя было найти в учебнике, его песенка была спета.
Он попытался скрыть, что не очень хорошо подготовлен; экзаменатор был не слишком настойчив, и скоро положенные десять минут истекли.
Филип был уверен, что выдержал экзамен; но на следующий день, придя узнать результаты, был поражен, не найдя своего номера в списке выдержавших.
Не веря своим глазам, он просмотрел список трижды.
— Ужасно обидно, что ты провалился,— сказал ему Дансфорд.
Филип посмотрел на него и по его сияющему лицу догадался, что тот выдержал.
— Ерунда,— сказал Филип.— Хорошо, что у тебя все в порядке.
А я сдам в июле.
Он делал вид, будто не придает своему провалу никакого значения, и на обратном пути упорно разговаривал о посторонних вещах.
Дансфорд со свойственным ему добродушием хотел поговорить о том, что послужило причиной неудачи Филипа, но тот заупрямился.
Он был страшно подавлен; а то, что Дансфорд, которого Филип считал очень славным, но недалеким малым, выдержал экзамен, делало его провал еще более обидным.
Он всегда гордился своим умом и теперь в отчаянии спрашивал, не переоценивал ли он себя.
За три месяца зимней сессии студенты первого курса уже успели себя проявить: выяснилось, у кого из них блестящие способности, кто сообразителен или трудолюбив, а кто попросту «тупица».
Филип почувствовал, что его провал никого не удивил, кроме разве его самого.
Было около пяти часов дня, он знал, что большинство студентов отправится пить чай в институтскую столовую; выдержавшие экзамен будут торжествовать; те, кому он, Филип, не по душе, будут смотреть на него со злорадством, а неудачники станут сочувствовать, чтобы найти сочувствие и у него; Филипа так и подмывало отправиться домой и не ходить в институт целую неделю, пока все позабудется, но именно потому, что ему так этого не хотелось, он пошел пить чай со всеми; он решил наказать себя.
На сей раз он, кажется, забыл свое жизненное правило — следовать естественным склонностям с должной оглядкой на полицейского за углом... Если же он не следовал этому правилу, значит, у него в характере была какая-то болезненная потребность себя мучить.
Но позже, выдержав пытку, к которой он себя приговорил, и выйдя в ночную тьму после шумных разговоров в курилке, он почувствовал невыразимое одиночество.
Он казался себе смешным и никому не нужным.
Ему мучительно хотелось, чтобы его утешили, и соблазн увидеть Милдред стал слишком силен.
Правда, с горечью думал он, от нее вряд ли можно дождаться утешения, но ему хотелось просто ее повидать; в конце концов она официантка и обязана прислуживать ему, как и всякому другому.
Милдред была единственным дорогим ему человеком на свете.
Бесполезно скрывать это от себя.
Конечно, унизительно вернуться в кафе, словно ничего не случилось, но у него осталось не так уж много гордости.
Не желая себе в этом признаться, он втайне надеялся получить от нее письмо: она ведь знала адрес института. Но она ему не написала: видно, ей было совсем безразлично, увидит она его снова или нет.
Он твердил себе:
«Я должен, должен ее увидеть».
Желание было таким непреодолимым, что у него не хватило терпения дойти до кафе пешком, и он вскочил в пролетку; обычно он не делал этого из бережливости.
Несколько мгновений он простоял на улице перед дверьми.
Вдруг ему пришло в голову, что она больше здесь не работает. В ужасе он вбежал в кафе и сразу же ее увидел.
Он сел за ее столик, и она к нему подошла.
— Пожалуйста, чашку чаю и булочку,— заказал он.
Слова застревали у него в горле.
Он боялся заплакать.
— А я-то уж думала, что вы умерли,— сказала она.
Она улыбалась.
Улыбалась!
По-видимому, она совсем забыла их ссору, которая не давала Филипу жить.
— Я решил, что вы мне напишете, если вам захочется меня видеть,— ответил он.
— Больше мне делать нечего, стану я письма писать!
Разве она могла сказать ему хоть одно ласковое слово?
Филин проклинал судьбу, которая приковала его к такой женщине.
Милдред пошла за чаем.
— Хотите, я присяду к вам на минутку? — спросила она, когда вернулась.