— Да нет, Кроншоу — подонок.
Ему на роду было написано умереть под забором,— изрек Лоусон.
Филипа огорчило, что Лоусон сказал это без всякого сожаления.
В жизни что посеешь, то и пожнешь, но ведь вся ее трагедия заключается в неумолимости, с какой следствие вытекает из причины.
— Ах, я совсем забыл,— сказал Лоусон.— Сразу после твоего отъезда Кроншоу прислал тебе подарок.
Я думал, что ты вернешься, и не стал его пересылать, да к тому же он, по-моему, и не стоил того, чтобы отправлять его по почте; но я получу его вместе с моими вещами, и, если хочешь, зайди за ним ко мне в мастерскую.
— А что это такое?
— Да какой-то ветхий коврик.
Ему, наверное, грош цена.
Я даже спросил Кроншоу, какого черта он прислал тебе такую рвань.
По его словам, он увидел его в какой-то лавчонке на рю де Ренн и купил за пятнадцать франков.
Это как будто персидский ковер.
Он сказал, что ты спрашивал его о смысле жизни и вот его ответ.
Но он был пьян в стельку.
Филип рассмеялся.
— Ах да, понял.
Я его возьму.
Это была одна из любимых загадок Кроншоу.
Он говорил, что я сам должен найти разгадку, не то ответ будет бессмысленным.
ГЛАВА 66
Занятия шли у Филипа легко. Дел у него было по горло: в июле ему предстояло держать экзамен по трем предметам — два из них он раньше провалил,— но он был доволен жизнью.
У него появился новый друг.
В поисках натурщицы Лоусон нашел актрису, игравшую маленькие роли в каком-то театре; собираясь уговорить ее позировать, он пригласил ее в одно из воскресений пообедать.
Для приличия она привела с собой приятельницу, и Филипу, которого пригласили четвертым, было поручено эту подругу занимать.
Задача была нетрудная — приятельница оказалась забавной болтушкой с острым язычком.
Миссис Несбит пригласила Филипа к ней зайти; ее квартирка находилась на Винсент-стрит, она всегда бывала часов в пять дома. Он пошел, остался доволен приемом и зачастил к ней.
Миссис Несбит была миниатюрная женщина лет двадцати пяти, с привлекательным, хоть и некрасивым, скуластым личиком — на нем живо блестели глаза и весело улыбался большой рот. Лицо было ярким и напоминало портреты современных французских художников: кожа была необычайно белая, щеки — очень румяные, густые брови и иссиня-черные волосы.
Все это создавало странное, но скорее приятное впечатление некоторой неестественности.
Она развелась с мужем и зарабатывала на жизнь себе и ребенку сочинением бульварных романов.
Несколько издателей специализировались на выпуске такого рода макулатуры, и заказов у нее было хоть отбавляй.
Оплачивалась работа плохо, миссис Несбит получала пятнадцать фунтов за повесть в тридцать тысяч слов, но была довольна.
— В конце концов,— говорила она,— читателю это стоит всего два пенса, а он любит перечитывать одно и то же.
Я просто меняю имена, вот и все.
Когда мне это надоедает, я вспоминаю про счет из прачечной, квартирную плату или о том, что нужно купить ботиночки ребенку, и снова берусь за перо.
Кроме того, она подрабатывала в разных театрах на выходах, когда там нужны были статистки,— это давало ей от шестнадцати шиллингов до гинеи в неделю.
К концу дня она валилась с ног от усталости и засыпала мертвым сном.
Она никогда не унывала.
У нее было острое чувство юмора, и она умела посмеяться даже над неприятностями.
Иногда ее дела принимали совсем плохой оборот, у нее не было ни гроша в кармане; тогда ее скудные пожитки перекочевывали в ломбард, а сама она сидела на хлебе с маслом, пока не возвращалось благоденствие.
Хорошее настроение никогда ее не покидало.
Филипу была незнакома такая беззаботная, необеспеченная жизнь, и миссис Несбит очень его смешила, забавно описывая свою борьбу за существование.
Он спросил ее, почему она не пытается заняться настоящей литературой, но она знала, что у нее нет таланта, а то чтиво, которое она мастерила не покладая рук, сносно оплачивалось, к тому же ни на что другое она не была способна.
Никаких надежд на лучшее будущее она не питала.
Не было у нее и родственников, а все друзья нуждались не меньше ее самой.
— Я не задумываюсь о будущем,— говорила она.— Если у меня хватает денег на квартирную плату и сверх того остается немножко на еду, значит, мне не о чем беспокоиться.
Стоит ли жить на свете, если будешь думать не только о сегодняшнем, но и о завтрашнем дне?
Когда дела идут из рук вон плохо, всегда что-нибудь подвернется.
Вскоре Филип привык заходить к ней пить чай каждый день, а для того чтобы его посещения ее не обременяли, всякий раз приносил с собой либо пирог, либо фунт масла, либо пакетик чаю.
Они стали называть друг друга по именам.
Он не был избалован женским сочувствием и охотно рассказывал ей о всех своих злоключениях.